Злодей усиленно пытался морщить свой тусклый от стресса мозг, чтобы здраво оценить ситуацию. Но я намеренно обрушил на него слишком много информации. Перемешав правду, полуправду и откровенную выдумку в такой фарш, что любой бы в нём захлебнулся. А для человека, который только что вышел из состояния аффективной агрессии и получил мощный болевой стресс, эта задача была практически невыполнимой.

— Я… — голос у него сел. — Какого еще пацана? Ты чё, начальник⁈ Я пацанов не трогаю! Баба была, да, согласен… Ну, была баба! Сама виновата дура! Шлялась там, сиськами трясла, а потом еще жопой голой светила… Но пацан-то тут при чём⁈

Он почти выкрикнул это и в его голосе мне послышалась не ложь, а искренняя растерянность. И страх. Именно такой страх я и хотел увидеть — не перед наказанием вообще, а перед конкретным обвинением, которое он считал для себя неприемлемым и напрасным. Значит, про ребёнка он действительно ничего не знал. И, как я с самого начала предполагал, не делал. Что ж, это уже хорошо. Но освобождать полового агрессора от ответственности за сексуальное ограбление мадам Пшалговской я в любом случае не собирался. Браконьеров следует нещадно карать!

— Значит, баба всё-таки была? — я перехватил его оговорку, как коршун цыплёнка. — Сам только что сознался. При свидетеле. Антон Евгеньевич, вы слышали?

— Слышал, — голос Игумнова звучал жёстко и спокойно. — Чётко и добровольно. «Баба была, согласен».

Мурзин дёрнулся так, будто его ударили током. Глаза его округлились, и я почти физически ощутил, как он проклинает собственную несдержанность. Рот раскрылся для какого-то оправдания, но я уже забивал следующую сваю.

— Баба, Мурзин, это твоё главное спасение! Если не признаешься, что изнасиловал бабу, то на тебя удавленного пацанёнка навесят! Хотя я не исключаю, что это именно ты его и задушил! И ты уж будь уверен, паскуда, я все свои силы, и умения приложу, чтобы это доказать!

— Какого пацанёнка? — Мурзин смотрел на меня совершенно белыми, немигающими глазами. — Я никого не убивал!

— Тем лучше, — не стал настаивать я на всех высказанных ему обвинениях. — Если не убивал, тогда тебя не расстреляют! Может быть… Значит, будешь сидеть только за изнасилование. А это всего-то от пяти и, максимум, до восьми. Не больше. Ты же не рецидивист, хоть и ранее судимый, — указал я глазами на грубо сработанный перстенёк в виде синей наколки на его пальце. — Так что, если поладим, то вместо «Волги» с шашечками будет тебе оздоровительный лагерь в Коми и ежедневное трёхразовое питание! Почти бесплатное! Будешь там «хозяину» брезентовые варежки шить или сетки вязать, — я подмигнул Мурзину и додавив его взглядом, удовлетворённо откинулся на спинку сиденья, — Ну так что ты выбираешь? Жизнь и пятёрку на полном пансионе у «хозяина» или рваную жопу с последующим расстрелом?

Берик сидел, сгорбившись. Его, уже начавшие синеть руки в наручниках, лежали на коленях. Он смотрел в одну точку на приборной панели. Коллеги-таксисты всё так же маячили на периферии, но уже без какой-либо мрачной готовности вмешаться в текущий процесс дознания. Тем не менее, в нашу сторону они посматривали всё с тем же тревожным беспокойством. Кто-то из них, кто поумнее, сел обратно в машину. Благоразумно делая вид, что происходящее его не касается. Обычная тактика среднестатистического советского человека — не вмешиваться. Но по возможности всё запоминать. Ибо главный общественный принцип нынешней эпохи развитого социализма начертан над каждым окном в трамвае — «На ходу не высовываться!».

— А если я признаюсь и всё расскажу? — глухо спросил Мурзин, не поднимая головы. — Про бабу. Ну, про ту… Которую у автовокзала. Я ж не бил её! И не душил! Ну, попугал немножко. Она сама… Ну, не хотела сначала, а потом ничего… Я ж не насильник, начальник. Ты же сам видишь, я ж не маньяк какой…

Он бубнил это тихо, быстро, почти невнятно, словно уговаривал сам себя. Типичная рефлексия задержанного за сколь-нибудь серьёзное прегрешение. Когда невозможно отбрехаться вчистую, бережно прижать ушат собственного дерьма к своей груди. И упорно называть его «случайным недоразумением». С упрямой тупостью убеждая в этом себя и, самое главное, окружающих. Особенно тех, от кого зависит его участь и дальнейшая судьба.

— А это еще понять надо, маньяк ты или не маньяк! Если не поймаем убийцу, то извиняй, но за всё хорошее тебе отдуваться придётся! Ты же не полный дурак, Мурзин, и сам прекрасно знаешь, что для этого ты теперь у нас самый подходящий кандидат в этом городе! — с неприкрытым злорадством продолжал я демонстрировать насильнику циничную отмороженность бессовестного мента-беспредельщика. Готового навесить на него все совершенные за год преступления. Да, лишь бы только он в это поверил и окончательно сломался. Лишь бы поверил…

— И коли хочешь расстрела за убитого ребёнка избежать, тогда колись, сука, кто вчера у автовокзала его удавил? Ты же в том лесу как зверь женщин выслеживал. И я полагаю, что не один день! Стало быть, мимо твоих глаз никто и ничто пройти не могло! Ну!! — дико рявкнул я на Берика. Испуганно вздрогнувшего от моего звериного рыка.

— Говори, тварь, видел кого?

Руки Мурзина постепенно принимали фиолетовый оттенок. Я не понимал, почему он до сих пор еще не воет от боли, которую наверняка уже испытывает.

— Видел… — не поднимая глаз, обреченно просипел он. — Это не я! Мне чужого не надо! Я вам всё расскажу! Всё! –судорожно дёрнул он кадыком и опустил голову на баранку.

С моего сердца свалился тяжелый камень. Теперь следовало лететь на всех парах в отдел. И закреплять, закреплять, закреплять… И по пути в контору, не теряя ни секунды, вытягивать из этого упыря все подробности и все самые мелкие мелочи. Про того, который и есть самый главный чикатилла.

— Давай, Антон, придержи дверь. В нашей машине поедем, а «Волгу» здесь оставим, пусть сами перегоняют! Ключи у тебя? — с величайшим трудом подавив в себе счастливую эмоцию, распорядился я.

— Нет, — Игумнов, еще не понявший, что секунду назад нам в руки свалился сказочный «джекпот», покачал головой. — В кармане у него, наверное.

— Обыщи.

Пока Антон брезгливо обшаривал карманы брюк сидящего на водительском сиденье Мурзина, я оглядел стоянку. Таксисты по-прежнему заинтересованно таращились в нашу сторону.

Бывший историк коммунистической партии, а ныне старший опер уголовного розыска со шмоном справился быстро. Ключи, права, техталон, мятые купюры, носовой платок и полупустая пачка «Примы».

— Выходи! — скомандовал я задержанному.

Мурзин неуклюже вылез из машины. Ноги держали его плохо. Он чуть не упал и спотыкаясь на ровном месте, повис на руке Игумнова. Я не церемонясь, подтолкнул его в сторону наших «Жигулей». Пока напарник закрывал такси, я довёл задержанного до своей машины. Посадил на заднее сиденье, пристегнув наручниками к дверной ручке. Вряд ли Мурзин побежит, но так всё же спокойнее.

— Антон, садись рядом с ним! — велел я напарнику и, забравшись на водительское сиденье, вставил ключ в замок зажигания.

По пути, пока мы без лишней спешки добирались до Октябрьского РОВД, я зря времени не терял. Задавал вопросы задержанному. Вразнобой и вперемешку. Чтобы злочинцу труднее было сосредоточиться. Дужки наручников я ему всё же ослабил. И не столько из-за соображений гуманизма, сколько для того, чтобы потом не пришлось вызывать ему «скорую». А потом еще отписываться от прокурорских. За ненадлежащее применение спецсредства, повлекшее травму конечностей и непереносимые физические страдания подозреваемого.

Гражданин Мурзин, немного уже пришедший в себя, как я и опасался, понемногу начал проявлять несознательность. Соответственно, все попытки задержанного отмолчаться или включить дурака, мне пришлось пресекать на корню. Жестко, без сантиментов и без промедления. Для этого я был вынужден дважды прижиматься к бордюру, останавливать машину и выходить из неё. Дабы приложить некоторые кинетические усилия к правому боку нашего пассажира. Для вразумления последнего.