— Вы всегда так спрашиваете? — спросила она после паузы. Глядя на меня, как смотрит много чего повидавший прозектор на третье яйцо вскрытого им уникального покойника.

— Нет. Иногда я бываю ещё неприятнее, — признался я.

— А вежливым вы когда-нибудь бываете? — без улыбки поинтересовалась диспетчер Черненко.

— Только когда уверен, что это не потратится впустую, — опять честно ответил я ей.

Её рот чуть подёрнулся. Не улыбкой даже, а тенью того женского любопытства, которое означает — ладно, посмотрим, что ты за мужчинка. Если уж прицепился, как клещ и язык у тебя не совсем деревянный.

— Есть у нас один, — решившись на откровенность и понизив голос, сказала она, — Морозов. Не люблю его!

Вот именно так и начинается половина хороших сыскных разговоров. Не с точной и зубодробительной информации, которая сразу в цвет. Не с фамилии и точного адреса преступника. А с женского «не люблю». Которое для опера всегда дороже, чем «люблю». Если сыскарь чуток умён, то он не спешит сходу радоваться. Женщины не любят мужиков по миллиону причин, и только малая часть этих причин бывает полезна государству. Но если правильно и неспешно отреагировать, на такой ответ, то из этого «не люблю» иногда может вырасти нужная розыску информация.

— За что? — без затей спросил я мадемуазель Аллу, — За что такая умная женщина, да еще красоты необычайной может не любить какую-то особь мужеского пола?

Диспетчер Черненко неопределённо дёрнула плечом.

— Не знаю. За внутреннюю пустоту, наверное. В глазах. Все остальные наши, они

все живые. Кто-то просто хам. Другой языком мелет, как дышит. Третий бабам проходу не даёт. Четвёртый каждый вечер про себя сочиняет, будто он не водитель, а летчик-испытатель-космонавт. Даже другие мужики, которые тихие и скромные, они всё равно живые. А этот будто мимо всего.

— Светлый? — сделал я стойку, — Прическа у него какой масти?

— Светлый.

— Возраст?

— Под сорок. Может, чуть больше, — ненадолго задумавшись, ответила диспетчерствующая психологиня Алла.

— Плечи? — двинулся я дальше, уже не скрывая своего интереса, — Широкие? Узкие? Какие у него плечи?

Она прищурилась. И снова взяла паузу.

— Не штангист он, — вернулась в разговор женщина, — Не широкие у него плечи.

— С женщинами как он? — как кровожадная акула, за десять миль почуявшая в прибрежных водах критические дни купальщиц, азартно забил я хвостом и плавниками.

— Никак! — снова пожала плечами сверхнаблюдательная диспетчерша, — Не интересны ему женщины.

И сказала она это не с той бабьей обидой, которая бывает у дамы, когда мужчина не проявил к ней надлежащего внимания. А с лёгким недоумением. Как нормальная самка, привыкшая к стандартному устройству мужской сущности и повадкам. И вдруг наткнувшаяся на другое, пока ещё непонятное, и потому неприятное.

— Даже не то, что не пристаёт и не лезет с обычными мужскими глупостями, — добавила она поморщившись. — Для него женщин будто вообще нет. У нас шофёр, если и не руками тянется, то хотя бы глазами живёт в эту сторону. А этот — нет. Мимо.

Я не стал сразу подхватывать эту благодарную тему. Женское «мимо» само по себе ещё не диагноз. Иногда это просто нелюдимость. Иногда болезнь. Иногда страх перед противоположным полом и неуверенность.Но порой — да, это признак другой породы. А в нашей нынешней линии розыска как раз такая порода фигуранта была важнее любых вредных привычек.

— А что тогда не мимо? — невольно напрягшись, спросил я тихо.

Алла не ответила сразу. И за это я её внутренне ещё раз отметил. Умная женщина всегда чувствует разницу между желанием понравиться ей, как самке и искренним интересом мужчины-собеседника.

— Один раз, — сказала она, наконец, — он стоял у окна от здесь, в диспетчерской. Во дворе мальчишки крутились. Слесарские дети. Они часто к отцам приходят. Может, ещё чьи. Я сперва вообще подумала, что опять шпана из соседнего микрорайона заявилась, чтобы что-то украсть. Это постоянно здесь бывает. А потом поймала себя на том, что мне неприятны не мальчишки, а он сам.

— Почему? — еще ниже наклонился я над столом.

Она недовольно качнула головой, отодвигая своё обильное декольте от моего носа.

— Не знаю… Наверно я не смогу объяснить. Ничего такого он не делал. Просто стоял и смотрел.

— Как смотрел? — я сделал над собой усилие и отвёл глаза от диспетчерской груди в сторону.

— Вот этого как раз и не смогу объяснить. Не по-братски и не по-отцовски как-то. Будто не на детей смотрит, а на что-то по-другому интересное. Я тогда ещё сама на себя разозлилась. Думаю, совсем сдурела, уже сама, к молча стоящему человеку цепляюсь. Но осадок всё равно в душе остался…

Вот это уже было то, что нужно. Нет, пока еще не готовая версия, поданная на блюде, а женское недоверие к непонятной ей мелочи. Которую сама эта женщина толком сформулировать не умеет. Но и забыть не может.

— Ещё что-то? — осторожно поинтересовался я, боясь спугнуть флёр доверительности.

— Несколько раз он выпрашивал вечерние рейсы. Одну и ту же машину старался брать. И ещё… — Она снова задумалась. — Не знаю, имеет ли это значение. У нас все мужики или в кассовый зал шляются, или в буфет, или к мойщицам чай пить бегают. А этот всё свободное время между маршрутами мог просто просидеть на лавке. Не курить, не в домино стучать, а просто сидеть и перед собой смотреть. В одну точку.

— Где именно он чаще всего так медитирует? — вытащил я из папки блокнот. Мелочей уже набиралось много.

— У бокового выхода. Или возле пригородного сектора. Но, может, я уже сейчас сама себя начинаю накручивать? — неуверенно посмотрела на меня женщина. — Боюсь я зряшную понапраслину на невинного человека наговорить!

— И правильно боитесь, — сказал я. — Придумывать напраслину, это наша с товарищем служебная обязанность! Вам оно ни к чему. Но это не напраслина, а ценная для розыска информация, так что не переживайте!

Она посмотрела на меня еще внимательнее, чем прежде.

— Вы мне верите? — взгляд Аллы стал жалобным, — Как вы думаете, а, может, я просто баба-дура?

— Я, Алла Сергеевна, в вашей профессии не работал, а вы в моей — тоже. Так что верю я не словам, а тому, что у человека остаётся в памяти без его воли. Вы сейчас как раз это и вспоминаете. А оно обычно полезнее красивых выводов. И еще! Такие красивые женщины как вы, дуррами быть по определению не могут! Поэтому вы на этот счет тоже не волнуйтесь!

Она медленно кивнула, достала из сумки тонкую тетрадь и сказала уже другим тоном:

— Тогда погодите. У меня тут кое-что записано. Не для вас я это делала, не для милиции. Для себя. Чтобы потом не спорить тут с некоторыми хитро-мудрыми прохиндеями. Отметила, кто, когда на чём и куда выезжал, не отмечаясь в журналах.

— Для меня ничего лучше и не надо, — ответил я. — А самые ценные записи всегда делаются не для милиции.

Забрал у Аллы тетрадку. Почерк у неё был не девчачий. Никакой жеманной округлости. Итак! Короткие пометки, даты, номера машин, смены. Иногда одно-два слова сбоку, по которым сразу было видно, где именно ей стало грустно. Такие тетрадки я порой люблю больше, чем явные улики.

Мы вместе подняли две даты. По седьмому и десятому числу Морозов действительно работал на нужных нам маршрутах и в нужное окно времени. А по одной из смен он ещё просил перестановку. Я позвал Игумнова. Тот возился с журналом подмен и карточками закрепления. И по лицу его было видно, что к бумаге он уже начал испытывать стойкое отвращение.

— Антон, — окликнул я его, — Проверь седьмое и десятое по выпуску, карточке и путёвке. Только не в одну бумагу влюбляйся, а сразу в три. А то у нас сегодня была уже одна красивая история.

— Смотрю, — буркнул он, искоса бросая в сторону Аллы плотоядные взгляды. Незаметные, как ему казалось.

Алла усмехнулась.

— Вы, я смотрю, и напарника своего в строгости содержите?

— Напарника я берегу, — с отцовской заботой во взгляде посмотрел я на Игумнова. — А шофёров, тех нет. Их я совсем не люблю. Я, Алла, вас к ним ревную и потому испытываю к ним стойкую неприязнь!