– Ты что творишь?! – сорвалось у меня, когда я подполз ближе.

– Спасаю его! – бросила Кира, не повернув головы.

Она сняла карабин со своей обвязки, закрепила дополнительную петлю и начала смещаться в сторону немца. Я видел, как верёвка натягивается под его весом, как ледобур гнётся. Чёрт, ещё секунда – и всё. Я навалился рядом, забил дополнительный бур. Металл вошёл в лёд с треском, словно ломая кость. Зацепил верёвку и крикнул:

– Тяни!

Кира встала, уперлась кошками в склон и начала перебирать верёвку руками. Немец, болтавшийся в пустоте, вдруг ожил и даже попытался помочь, но его трепыхания лишь вредили.

– Спокойно! – заорала Кира. – Дыши! Слушай меня! На счёт три, да?

Я краем глаза глянул на неё. Это же надо, какой в ней прорезался голос! Чёткий, уверенный. Я, наверное, сам именно таким голосом отдавал приказы в критических ситуациях.

– Раз… два… три!

Мы втроём – я, Кира и шерпа – рванули на себя верёвку. Немец подался вверх. Ещё рывок. Ещё. Наконец, он добрался до карниза, вцепился в лёд, издавая странный хрип. Я помог втащить его полностью, а Кира, потеряв равновесие, плюхнулась в снег. Лицо у неё было белое, как у привидения, на потрескавшихся губах выступили капельки крови. Но, клянусь, я не видел женщины прекрасней.

Провешенные веревки1 – для повышения безопасности и ускорения прохождения технически сложных участков маршрута на пути альпинистов заранее провешивают верёвки (перила). Их вбивают в лёд или камень с помощью ледобуров, анкеров, карабинов и других точек страховки. Именно по этим веревкам восходители двигаются вверх-вниз, пристегнувшись жумарами или карабинами. В Гималаях провешивание верёвок обычно выполняют шерпы.

Кира

Ночь после спасения размотала меня хуже любой непогоды. Казалось, я всё ещё держу в руках верёвку и чувствую, как она дрожит, рвется из рук, тянет вниз. Стоило зажмуриться, и перед глазами вставало серое от ужаса лицо того парня. Яниса, как я потом узнала. А еще эта ситуация очень напоминала ту, что случилась давным-давно… Только на месте Яниса был Олег. А вместо склонов Аннапурны – не самый сложный шеститысячник. Как он только умудрился сорваться? Если бы не это, он бы вряд ли обратил на меня внимание, и моя жизнь сложилась бы совсем иначе. Впрочем, что толку об этом гадать? Тем более сейчас, по прошествии времени?

В палатке было сыро и тесно. Гор молчал, повернувшись ко мне спиной. В награду за то, что мы пережили, ветер к ночи стих, и тишина стала почти осязаемой. В этой тишине было слышно, как переговариваются шерпы, и где-то далеко сходят лавины.

Ближе к утру к нам пожаловали гости:

– Янису стало плохо, – без всяких предисловий начал Алекс, заглянув в палатку. – Мы подозреваем, что у него сломаны ребра. Будем его спускать.

Боже мой! Для их экспедиции это не означало ничего хорошего. Одного травмированного парня они вниз не отправят, значит, с ним пойдут шерпы. Шерпы, которые в связке с нашими пробрасывали веревки! Неудивительно, что в глазах Алекса плескалась такая ядреная смесь эмоций. Тут и усталость, и злость, и решимость…

– Я не собираюсь отказываться от штурма, – заявил он.

– Постой, – вмешался Гор. – Я очень сожалею, что так получилось, но мы не можем сверх меры нагружать наших шерпов лишь потому, что вы лишились своих.

Наверное, для непосвящённого человека такое замечание могло прозвучать жестоко, но на высоте только так это и работало – каждый думал о себе в первую очередь.

– Я на это и не рассчитывал. Мы дадим на проброску оставшихся.

– А кто понесет груз? – изумилась я.

– Потащим сами.

Мы с Гором переглянулись. Это была не лучшая идея. Впрочем, Алекс был опытным альпинистом, старше Гора лет на семь-десять. Если он был уверен в том, что им хватит сил – вряд ли бы у нас получилось убедить их в обратном. Не стоило забывать, что мы были конкурентами.

– Ну, как знаешь, брат. Удачи вам, как бы там ни было.

Когда Алекс ушел, Гор связался по рации с базовым лагерем, чтобы узнать прогноз погоды. Ничего хорошего он нам не сулил. Обещали, что скоро поднимется ветер, а к ночи начнется метель. «Форточка» закрывалась. Тут либо рвать вверх сейчас, либо спускаться. Решили, что риск вполне оправдан – нам оставалось всего ничего до третьего лагеря, где можно было пересидеть непогоду.

Выдвинулись. На узких участках шли по одному, на более широких – цепочкой. До первого перелома гребня добрались без происшествий. До лагеря оставалось совсем чуть-чуть, когда снежная корка под подошвой начала осыпаться. Я замерла, вцепившись в жумар.

– Стоп! – рявкнул Гор, и голос отразился от пустоты под нами. – Карниз!

Он перегородил мне путь своим телом. Носком ледоруба пробил снег у самой кромки – тот провалился, открыв взгляду зияющую пустоту. Меня обдало холодом.

– Смотри в оба!

Слова ударили сильнее ветра – ведь я смотрела! Впрочем, тут было совершенно не до обид.

– Спасибо, – выдохнула и отступила на полшага, срезав карниз дугой, как учили. Мы перенесли страховку на надёжные точки, обошли опасный кусок и двинулись дальше, туда, где гребень все больше сужался. Здесь было ощутимо холодней. Пальцы под перчатками покалывало, лицо стягивало от мороза. Давненько я так не мерзла. К счастью, очень скоро из-за снежной мглы показался лагерь. Размещались долго – о себе давала знать усталость. Ветер скребся о ткань палаток, как пес, оставшийся за дверьми в непогоду. Шерпы разожгли горелку и заварили чай. Мы с Гором втиснулись в наш «дом», как раз когда погода окончательно испортилась. Рев метели поглощал все остальные звуки – потрескивание пламени и горячее дыхание в масках. Говорить даже не пытались – только жались друг к другу, как озябшие диковинные птицы. Я – в темно-красном «оперении» комбинезона, Гор – в желто-черном.

– Ждем, – сказал Горский, проверяя рацию. – Если повезёт, выйдем к ночи.

Ветер ударил так, что палатку выгнуло дугой. Я лежала, ладонями упёршись в «стенку», и слушала, как сыплются где-то выше снежные пласты. «Пусти и верни», – тихо повторила мысленно свою молитву. Рядом в спальном мешке шевельнулся Гор: на ощупь нашёл мою руку, сжал. Я ответила ему тем же. Его лоб прижался к моему виску… «Пусти и верни», – в отчаянии повторила я.

Непогода стихла так же внезапно, как и началась, будто кто-то просто сорвал стоп-кран. Воздух стал совсем разреженным и сухим. На хребте, между клочьями облаков, вдруг показалась полоска холодного асфальтно-серого неба, усыпанного миллиардами звезд.

Гор послушал рацию, глянул на меня:

– Окно есть. Предлагаю не отходить от плана. Если все хорошо, тач1 в четвертом лагере и штурм. Времени у нас впритык.

Я кивнула. Коснулась его щеки и, отведя взгляд, принялась торопливо собираться в дорогу. За несколько восхождений мы с Горским сработались так, что действовали как единый отлаженный механизм.

Перед самым выходом к нам заглянул будто постаревший за эту ночь Алекс.

– Мы пойдем за вами, чтобы никого не задерживать, – сообщил он, хмурясь. Я закусила губу, думая о том, что он все-таки молодец. Сейчас совсем не имело значения, кто идет первым, а кто вторым. Алекс отлично понимал, что у нас с Гором гораздо больше шансов на успешное восхождение, и не собирался мешать.

– Хорошо. Если что – дайте знать.

Немец криво улыбнулся. Мы все понимали, что случись беда, вряд ли мы чем-то поможем, но за эти сутки судьба соперников мне действительно стала небезразлична. На секунду Алекс задержал на мне взгляд, наполненный благодарностью и чем-то ещё, чему было совсем не место между соперниками. Стало даже как-то неловко.

И опять выходили затемно. Впрочем, я уже привыкла, что мой мир сузился до круга, освещенного налобным фонариком, и звуков собственного дыхания. Снег под кошками пел. Мы шли впятером: я, Гор и трое наших шерпов. В команде немцев случился конфликт, в который мы не стали вмешиваться. Надо было торопиться...