Одно неясно – почему она решила, что я не замечу подвоха? Я же вижу людей насквозь. Я по глазам, по дыханию, по походке понимаю, на что способны мои ребята. Этот бедняга с кислым1 задыхался на тех высотах, на которых более-менее подготовленный человек вполне мог дышать самостоятельно. А что будет с ним на восьми тысячах? Да он там помрет в первой же очереди! И не факт, что кого-нибудь с собой не прихватит.

Кстати об этом. Надо бы шерпов предупредить.

– Гор!

– М-м-м, – я обернулся, забыв, что не один.

– Подумай. Время еще есть, – сказала Кира и, осторожно передвигаясь, забралась в свою палатку. Кивнув непонятно кому, я тоже поплелся к палатке шерпов. Внутри было тепло, пахло газом и какой-то едой. Наши шерпы сидели на спальниках, о чем-то оживленно переговариваясь. Я обратился сразу ко всем.

– Слушайте, парни, я тут случайно выяснил, что клиент наш серьезно болен.

– Мы догадывались. Слишком слаб этот парень, – кивнул один из ребят.

– У него онкология. Я в этом отказываюсь участвовать.

В палатке повисла тишина. Даже горелка и та зашипела тише.

– Что делать вам – решайте сами. Но правду вы должны знать.

Шерпы переглянулись и загомонили на своем. Так и не узнав, что они решили, я подполз поближе, и мы обнялись. Ничто не сближает людей так, как горы. Ничто так не проявляет их сущность. Среди шерпов тоже полно мудаков. Но этих ребят я отбирал путем долгих лет проб и ошибок. Так что мы стали почти друзьями.

– Мы сделаем все как надо, Гор, – пообещал мне Пасанг – негласный лидер команды. Я похлопал его по плечу, от души желая удачи, и переместился к себе.

Спросите меня, что может быть хуже скандала с когда-то любимой женщиной? Скандал на высоте под семь тысяч метров, где каждый, сука, вдох давался так, словно воздух просеяли через сито, отчего тот изрядно обеднел. Даже для меня, бывалого альпиниста, эти семь тысяч были ощутимы: лёгкие словно кто-то стянул железным обручем, а сердце стучало так, как если бы собиралось проломить грудную клетку.

Прислушался к себе. Нет, все нормально, состояние вполне рабочее. Просто тело делало все, чтобы заставить меня побыстрее спуститься вниз. Собственно, к этому мне и следовало готовиться. А я почему-то сидел и прикидывал, насколько в хорошей форме для восхождения я нахожусь.

Да в замечательной я был форме, чтоб его! Самой лучшей. И как же бесило, что ничего не выйдет! Хотелось пойти к Княжницкой и… что? Сбросить ее в пропасть?

Только об Аньке подумал, как она заползла в палатку. В самом этом факте не было ничего такого – в конце концов, мы ее делили. Но Княжницкая сходу стала скандалить.

– Какого черта, Горский?! Ты какого хрена науськиваешь моих людей?! – задыхалась она.

– Угомонись, Ань. И без тебя башка раскалывается. Шерпы имею право знать, какую подлянку ты им готовишь.

– Ты мне сорвал экспедицию, придурок! Я на тебя повешу все штрафы, слышишь?! И за подпорченную репутацию тоже.

– Ну, попробуй. Только не думай, что я буду молча наблюдать за тем, как ты пытаешься меня уничтожить. Здесь каждая собака в курсе, что случилось. И каждый, я тебя уверяю, каждый будет на моей стороне в суде. – Экономя малейшее движение, залез в блокнот. Достал ручку, та никак не хотела писать… Кое-как нацарапал заявление об увольнении.

– Вот, подпиши.

– Ах так? На! И вон из моей палатки!

– Ань, ну что ты несешь?!

– Вон!

Психануть и уйти тут же не получилось. Пришлось собирать вещи – и это вместо того, чтобы, мать его, отдыхать и набираться сил перед штурмом. Хотя на высоте, приближенной к семи тысячам, ни о каком полноценном восстановлении речь не шла. Но все же. Но все же… Вышел. Пока мы срались, погода испортилась окончательно.

Кислый1 – кислород. Так альпинисты сокращают слово в разговоре. На больших высотах использование кислородных баллонов – вопрос не комфорта, а жизни и смерти. Без кислорода на отметках выше 8 000 метров организм медленно умирает.

Ветер будто с ума сошёл. Сначала он лишь трепал палатки, потом принялся дёргать их так, что казалось – сорвёт к чертям и унесёт в бездну вместе с находящимися там людьми. Снег валил стеной. Мелкая крошка летела в лицо, забивалась под маску, скрипела на зубах. Видимость упала почти до нуля.

Я стоял посреди третьего лагеря, с рюкзаком, набитым снарягой, и только его вес не давал мне улететь в пропасть. Ладно, шучу. И страховка. Температура упала настолько, что еще немного, и я потерял бы чувствительность в пальцах. А это фигово – попробуй надеть кошки или что-то вытащить из кармана, когда у тебя не фурычат руки. Я не знал, зачем морозил задницу на этом ветру. Меня бы приняли в любой палатке. Может быть, я просто себя наказывал за то, что позволил этой ситуации зайти так далеко.

– Гор! – сквозь завывания ветра ко мне пробился мелодичный женский голос.

Я оглянулся. Сквозь снежную пелену тускло светился фонарик. – Иди сюда! Скорей!

Кира. Я колебался ровно секунду. Потом махнул рукой. Чёрт с ним, не геройствовать же до смерти.

В её палатке было тесно, шумно от ветра, но так тепло по сравнению с улицей! Внутри привычно пахло газом, едой, шерпами, и – удивительно – самой Кирой. Обычно в горах люди пахнут одинаково: потом, пылью, горелкой. Но от неё шел тонкий аромат цветов. Это было невероятно, поэтому я заподозрил у себя горняшку2 и напрягся.

Мы устроились плечом к плечу. С каждой новой порывистой волной палатка выгибалась так, что я бы не удивился, если бы ее сорвало. Шерпы Киры лежали рядом, кто-то пытался шутить на своём, кто-то уже захрапел, забившись в спальник.

Я слушал, как Кира ворочается рядом. Она дышала ровно, спокойно, будто её вообще не касалась вся эта адская ночь. Я думал: «Чёрт возьми, как она сюда попала? Что забыла в этом снежном аду? И как умудрилась так пахнуть, после стольких дней без элементарного душа?». Я пытался заставить себя поспать. Но высота уснуть не давала. Мозг каждые две минуты подпинывал тело: «Вдохни глубже!». Я дёргался, хватал воздух и снова проваливаешься в полусон. И так по кругу.

Окончательно проснулся часов в пять. В палатке к тому моменту уже никто не спал. Но все лежали молча. Обсуждать было нечего. Все ждали знака от погоды и мониторили прогноз, который всегда разнился от сайта к сайту.

Не сказать, что ожидание хорошей погоды тяжелей самого подъёма, но и оно изматывало. Ты сидишь в лагере, всё уже готово: снаряжение проверено по десять раз, верёвки смотаны, баллоны заправлены. Казалось – бери и иди, но нет. Ты в заложниках у чертового ветра, который в этих местах может дуть неделями.

Люди по-разному сходили с ума от этой неизвестности. Одни ломались быстро: махали рукой, собирали вещи и спускались вниз, бормоча, что «в следующем сезоне повезёт больше». Другие ждали до последнего. В лагере царила нервозность, которую невозможно было не чувствовать: в каждой палатке шёпотом спорили, стоит ли рваться вверх. И тут важно было почувствовать, когда твой риск оправдан, а когда нет – и остановиться. В шаге от цели сделать это было очень и очень сложно, но это и отличало хорошего альпиниста от безумца.

Я, наверное, еще задремал. Потому что когда очнулся в следующий раз, шерпы и Кира о чем-то оживленно переговаривались по рации с базовым лагерем. Прислушался. Сердце забилось чаще. Будто услышав его тарахтение сквозь рокот помех радиосвязи, Кира обернулась.

– В девять мы выходим на штурм. Ты с нами? Мое предложение в силе.

Погода все еще была отвратительной, но я слышал прогноз и, как и Кира, считал, что там все же появится небольшое окно для безопасного восхождения.

– Пойду поговорю с Дитрихом и Отто.

– Они решили спускаться. И подождать погоды в базовом лагере3.

– Все равно пройдусь…

Ну не говорить же ей, что мне с мужиками ей кости перемыть хочется? Узнать, что вообще наша братва говорит о Кире Маховой. Какие настроения? Комьюнити у нас весьма тесное. И если бы Кира зарекомендовала себя не лучшим образом, это быстро бы стало известно.