К первому крутому участку добрались на автомате. Лёд был как стекло. На гребне обдало ветром, пробрало до костей. Я сбросила темп, оглянулась. Группа Алекса значительно отставала. Лично мне было понятно, что силы немцев близки к нулю, но на морально-волевых они дошли до четвертого лагеря.

Здесь меня немного затошнило. Есть совсем не хотелось. Я потянулась к огню горелки, наблюдая за тем, как шерпы топят снег, чтобы заварить чай. Приближался рассвет. С нашей площадки было отлично видно, как внизу еле-еле тащатся немцы.

– Не понимаю, какого черта Алекс упрямится. Ясно же, что сил ему не хватает.

– Может, нужно с ним поговорить? – спросила я, откашливаясь.

– Что нам нужно – так это беречь силы. Через час выдвигаемся, иначе не успеем спуститься.

Мы почти не говорили больше. В таких местах каждое слово – роскошь.

На рассвете небо вспорола тонкая кровавая полоска, белые склоны гор окрасились в медно-розовый. Мы как раз вышли на штурм, когда в лагере показалась единственная женщина, идущая в группе немцев. Поскольку мужчины ее берегли и не нагружали, было неудивительно, что она пришла первой. Раньше мы с ней не общались, а тут грех было не спросить:

– Как Алекс?

Магда сделала вид, что не услышала. Я удивленно посмотрела ей вслед. Горский сплюнул:

– Бабы такие бабы.

– Ты про что? – изумилась я.

– Да так. Выходим.

Я кивнула, соглашаясь, но все же замешкалась, увидев, наконец, добравшегося до лагеря Алекса.

– Гор, нужно убедить его начать спуск, – забеспокоилась я, обнаружив, как сильно его шатает.

– Он не послушается. Даже время не трать.

Вот тут я психанула! Осторожно переступая, подошла к немцу. Вслед за ним поднимался еще один мужчина. Выглядел он не намного лучше.

– Идете на штурм? – едва ворочая языком, спросил Алекс.

– Да. А вы?

– Сейчас отдохнем и двинем тоже.

– Нет, Алекс. Слышишь? Это безумие. Ты устал. Спускайся…

– И отдать тебе победу, под которую нагреб денег у спонсоров? – невесело хмыкнул он.

– Это лучше, чем умереть, – прошептала я. – Не находишь?

– Кира! – рявкнул Горский. Нет, я его понимала… Время, и все такое. Но почему-то я не могла хотя бы не попытаться отговорить Алекса от восхождения. Здесь, в горах, все происходит быстро. Быстро сходишься с людьми, быстро рвешь отношения… Я прониклась к Алексу теплыми чувствами. Оценила его мастерство и целеустремленность, которые сейчас только мешали ему мыслить трезво.

– Пожалуйста, Алекс, спускайся! – шепнула губами, прежде чем натянуть маску. – Пообещай!

Тот кивнул. И, клянусь, на глазах у этого большого мужчины выступили слезы. Его плечи дрожали не только от холода. В груди что-то скрутило – злое, беспомощное. Я знала, что значит идти на пределе, но я так же знала, чем это заканчивается, если вовремя не остановиться.

Алекс поднял глаза. Синие, выцветшие, как небо над перевалом. И в них было столько боли, что часть ее невольно передалась и мне.

– Хорошо, – хрипло сказал он. – Надеру тебе задницу на Аннапурне.

– Я только за, – рассмеялась и с чистой совестью поплелась к Горскому. Алекс тяжело опустил голову. Его дыхание больше походило на с трудом сдерживаемое рыдание…

– Мы идём вниз, – сказал он ломающимся голосом. Магда начала ожесточенно спорить. А Вольф – младший из альпинистов, не без облегчения согласился.

Я натянула маску. Шаг. Вдох. Перестёжка. Выше и выше. Через страх, через боль и невыносимую усталость.

Последние метры – это всегда про ненависть к каждому шагу и любовь к каждой секунде. Передвигалась, намечая себе всякий раз новую цель. Небольшую и достижимую. Так что купол вершины вышел на меня даже как-то внезапно. Ветер затих на долю секунды, мир качнулся, я огляделась. Небо было так близко...

– Кира, – услышала за спиной, – флаг.

Я достала полотно из нагрудного кармана. Пальцы дрожали, ткань рвал ветер... Гор стоял рядом, улыбаясь во весь рот. Мы сделали несколько фото в разных ракурсах.

– Вниз, – сказал он.

– Вниз, – повторила я.

И мы пошли. Шаг – несколько вдохов – перестёжка. Где-то далеко по гребню шли немцы. Они спускались медленнее, чем хотелось бы, ну так мы и сами уже еле ползли. Каждый шаг отзывался тупой болью в икроножных мышцах, каждый вдох жёг лёгкие так, будто я глотала стекло. Внизу раскидывалось бездонное белое марево, и только трос под рукой, да редкие перекрикивания шерпов возвращали чувство реальности.

Солнце поднималось выше и выше, становилось теплее. Нос и глотка отчаянно пересохли. Я остановилась, чтобы сделать глоток чая, как услышала что-то страшное.

– Гор! – окликнула я, но мой голос утонул в реве несущейся вниз лавины. Сердце заколотилось так громко, что его стук отдавал в ушах. Я видела, как немцы разлетаются как кегли… Секунда – и их тела поглотила белая бездна, устремившаяся дальше. Я отчаянно цеплялась за трос, со слезами на глазах наблюдая, как несколько человеческих жизней исчезают в этом ледяном месиве.

– Господи… – вырвалось у меня. Голос был чужим, сорванным. Когда грохот стих, осталось только тяжёлое, вязкое эхо. Внизу воцарилась мертвая тишина. Там, где лишь миг назад шла немецкая команда, теперь было ровное белое поле.

Меня накрыло так, что дыхание сбилось. Возможно, если бы они пошли наверх, как планировали, то остались бы живы. Это я сказала Алексу «спускайся». И теперь их больше нет. Со мной случилась настоящая истерика. Гору пришлось хорошенько меня встряхнуть, чтобы привести в чувство.

– Даже не думай! – рявкнул он. – Последнее слово оставалось за ними! Ясно?! Они бы ни за что не отступили, будь у них хоть малейший шанс выжить при восхождении.

Я зажмурилась, но это не спасло – перед глазами всё равно стояли их лица.

– Кира! Очнись, нам сейчас не о них нужно думать, а о том, как самим спускаться!

– Да… Да, ты прав. Идем… – прохрипела я.

Тач1 – в данном случае – короткая остановка в четвертом лагере, не предполагающая ночевки или долгого отдыха, перед непосредственным штурмом вершины.

Гор

В базовый лагерь мы вернулись не как победители, а как люди, которым просто повезло выжить. Даже снег под ботинками хрустел тихо-тихо, будто не смел тревожить траурную тишину, что мы принесли с собой. Кира шла рядом, втянув голову в плечи. Ее взгляд был абсолютно пустым, а движения – механическими. Это никуда не годилось! Но я не знал, как вывести ее из этого ступора.

Затащил на кухню. Повар хлопал крышками, разливая суп, от скороварок поднимался пар. Обычно здесь пахло домом. Сегодня – смертью. Шерпы бросились к своим, расспрашивая, что да как. Их интересовало, видели ли мы, что случилось.

– Пей, – я сунул кружку в дрожащие руки Киры. Она сделала глоток, сморщилась – обожглась, наверняка даже того не почувствовав.

– Кира, посмотри на меня, – я опустился на корточки, поймав ее взгляд. – Давай, завязывай с этим дерьмом. Ну, ты ведь умная девочка, понимаешь, что в случившемся нет ничьей вины!

– Это я сказала ему спускаться!

– И что?! Нет, я просто поражаюсь твоей самонадеянности! – психанул я. – Сказала она… Да Алекс в горы ходит дольше, чем ты живешь! Думаешь, он так тобой проникся, что ему напрочь мозги отшибло?! Знаешь, почему он спустился?! Потому что понимал, что не вывезет!

Кира моргнула, и по ее щеке медленно скатилась слеза. Господи, как же я ненавижу, когда женщины плачут! Наверное, эта ненависть уходит корнями в мой брак. Анька, чуть что, сразу закатывала истерику. Эти же тихие, горькие слезы были хуже в сто раз!

Я отвернулся в каком-то отчаянии, когда к нам подлетел Ками:

– Кира, у меня прекрасные новости. Магда жива! Она, и Пассанг, и Нгима!

На черном от загара лице шерпы растянулась ослепительная улыбка. Кира на радостях вскочила, расплескав чай.

– Это правда? – просипела она.

Шерпа затряс головой.