…МОЁ…
Это был не просто звук. Это была буря, рожденная в самом сердце топи. Внезапно завыл ветер, которого секунду назад не было, забил в стены и оконца, затянутые бычьим пузырем, словно пытаясь сорвать их с петель, ворваться внутрь. Единственная свеча на столе погасла, будто ее задула невидимая рука, погрузив горницу в почти полную, зловещую тьму. Из-под пола, из щелей между бревнами, послышался знакомый, леденящий душу, нарастающий шепот — шепот утопленниц, полный злорадства и сладостного предвкушения. По стенам поползли тени, густея и приобретая зловещие, рогатые и когтистые очертания.
Лука отшатнулся, лицо его побелело, как мел, от чистого, неразбавленного ужаса.
— Что это? Что происходит? — прошептал он, и его голос был полон детского недоумения и страха.
Арина, стиснув зубы до хруста, боролась с пронзающей болью и с нахлынувшей, плотной волной чужого, слепого гнева. Она мысленно упиралась в него, пытаясь отстроить хрупкий барьер, вложив в беззвучный, мысленный крик всё, что осталось от её воли, всю свою новую, темную силу.
«Нет! Не его! Он уйдет! Обещаю! Он уйдет и больше не вернется!»
…ОН… КОСНУЛСЯ… МОЕГО… ОН… УМРЕТ… ЗДЕСЬ… И… СЕЙЧАС… — проревел голос Болотника в ее сознании, и за окном, в направлении кузницы Луки, раздался оглушительный, сухой треск — будто ломались под невидимым напором вековые деревья. Где-то в деревне завыли собаки, а потом раздался испуганный, пронзительный женский крик, тут же оборвавшийся, будто ему перекрыли горло.
— Уходи! — прошипела Арина, с трудом выпрямляясь, чувствуя, как лед сковывает ее суставы. Ее голос был искажен болью и нечеловеческим усилием. Губы посинели, а на лбу, холодном, как мрамор, выступили капли ледяного пота. — Беги, Лука! Сейчас же! Он… он не потерпит тебя здесь! Он тебя убьет!
Но он замер, парализованный страхом и непониманием, не в силах пошевелиться. Он видел, как она мучается, как корчится от невидимой боли, видел, как темнеет ее лицо, как синеют губы. Он не понимал, что это была не ее боль, а боль и гнев того, кто считал ее своей безраздельной собственностью, своей вещью. Он видел лишь, как страдает женщина, которую любил, и это зрелище приковало его к месту.
— Я не оставлю тебя! — крикнул он, делая отчаянный шаг к ней, протягивая руку, желая помочь, защитить, обнять, как делал это раньше, когда ей было плохо.
Этот шаг, этот жест человеческого, самоотверженного участия, стал роковым. Последней каплей.
Шепот за стенами превратился в оглушительный, пронзительный визг, от которого закладывало уши. Тени в углах горницы сгустились, потяжелели, обрели плотность и зловещие, вытянутые очертания с длинными, костлявыми пальцами, тянущимися к Луке. Из-под пола, с глухим чавканьем, выползли черные, жидкие, шевелящиеся щупальца тины, потянувшиеся к его ногам, пытаясь оплести, сковать лодыжки. Воздух стал густым, тяжелым, как вода, им стало невозможно дышать, в легких застревал сладковато-гнилостный запах топи.
Арина поняла, что теряет контроль. Ярость Болотника была слепой, стихийной силой, и его ревность, материальная и смертоносная, уже вырвалась на волю, как зверь с цепи. Она не могла остановить ее в лоб, но она могла попытаться перенаправить, вложив в борьбу всю свою накопленную за недели силу, всю свою темную волю.
Собрав всю свою мощь, она мысленно вцепилась в тени, тянущиеся к Луке, и с силой, от которой заныли виски, отбросила их прочь от него, ощущая, как её собственное сознание трещит по швам под чудовищным напором двух противоборствующих воль — ее и его. Одновременно она послала в яростное, неистовое сознание Болотника яркий, настойчивый образ — образ Луки, убегающего. Уходящего прочь, навсегда, без оглядки. Искаженный гневом разум древнего духа, казалось, на миг заколебался, приняв эту картинку как возможное, более приемлемое решение: простое исчезновение соперника, а не его мучительная, медленная смерть на глазах у невесты.
— БЕГИ! — закричала она уже в полный голос, и в ее крике была такая отчаянная, надрывная мощь, такая первобытная сила приказа, что Лука, наконец, дрогнул, очнулся от ступора. Он увидел не просто страх в ее глазах, а предостережение о неминуемой, страшной гибели, которая накроет и его, и, возможно, её саму, если он останется здесь еще на мгновение.
Он бросился к двери, отшатнулся от черной, шевелящейся, похожей на спутанные волосы тени на пороге, перепрыгнул через нее, как через пропасть, и выбежал на улицу, в наступающую ночь. Арина, не выпуская ментальной хватки, удерживала ярость Болотника, не давая ей ринуться вслед за ним. Она чувствовала, как ее силы на исходе, как ледяная хватка амулета выжимает из нее жизнь, вытягивает душу. Она была подобна человеку, пытающемуся удержать на тонком поводке разъяренного быка, который рвется, бьет копытами, и поводок этот впивается в ладони, рвет мышцы, ломает кости. Она чувствовала, как по её венам вместо темной крови течёт ледяная, изматывающая усталость, а в ушах стоит оглушительный, безумный рёв оскорблённого духа, не терпящего неповиновения.
Она услышала его бег по пустынной, темной улице, его прерывистое, паническое, хриплое дыхание. Она чувствовала, как тени и шепот устремились за ним, но она, как живым щитом, прикрывала его спину, отталкивая проявления гнева своего «жениха», впиваясь сознанием в каждую тень, каждый шепоток, заставляя их рассеиваться, терять форму, таять в воздухе с тихим шипением.
Добежав до своей кузницы, Лука ворвался внутрь и с грохотом, полным ужаса, запер тяжелую дубовую дверь на засов. Но Арина знала — ни дерево, ни железо не остановят того, что пришло из самых глубин Гиблиного Болота. Засовы бессильны против ревности, обретшей плоть.
Она рухнула на колени, обессиленная, разбитая. Борьба отняла у нее последние силы, вывернула душу наизнанку. Голос Болотника в ее голове стих, сменившись тяжелым, гудящим, недовольным гулом, полным угрозы. Он отступил, но не простил. Не забыл. Ревность, как спора ядовитого, бледного гриба, была посеяна в его древнем, мстительном сознании. Теперь он знал, что в её прошлом есть кто-то, чье прикосновение, чьи слова могут вызвать в ней отклик, могут растрогать осколок ее человеческого сердца. И это знание делало этого человека мишенью, обреченной на гибель.
Арина, тяжело и прерывисто дыша, подползла к оконцу, затянутому мутным бычьим пузырем, и посмотрела в сторону кузницы.
Там, в глубоких, почти физически осязаемых сумерках, творилось нечто невообразимое, жуткое. Стены и крышу кузницы облепили, как шкуру, сгустки двигающейся, живой тени. Они скользили по потемневшему дереву, пытаясь просочиться в щели, найти лазейку. Из земли вокруг дома, с глухим, чавкающим звуком, выползали черные, склизкие, толщиной с руку корни, оплетая фундамент, сжимая его, словно удавы свою добычу. По бычьим пузырям в оконцах стучали, выбивая странную, похоронную дробь, костлявые, бестелесные пальцы, а в самом воздухе, густом и тяжелом, стоял неумолчный, душераздирающий шепот, полный древних угроз и обещаний мучительной, долгой смерти. Всё это было не просто атакой. Это была осада. Демонстрация абсолютной власти и грозное, недвусмысленное предупреждение ей самой.
Лука был в ловушке. Он забаррикадировался внутри, но Арина чувствовала его страх — дикий, животный, всепоглощающий, разлитый в ночном воздухе, как дрожь. Он молился, кричал, умолял о пощаде, и его голос, полный отчаяния, долетал до нее тонкой, надрывной нитью. И сквозь её собственную изможденность, сквозь ледяное, казалось бы, абсолютное безразличие, пробилась тонкая, острая, как игла, нить чисто человеческой, непозволительной жалости. Она спасла его сегодня. Оттянула его гибель, ценой собственных сил. Но она понимала с холодной, беспощадной ясностью — это не конец. Это было лишь первое, суровое испытание ее верности. И цена за малейшую слабость, за малейшую, мимолетную попытку вернуться к своему прошлому, к своей человечности, была теперь ясна как никогда. Она была высечена на стенах его кузницы черными, шепчущими тенями из самой глубины Гиблиного Болота. Цена была чужой, когда-то любимой жизнью. И Арина с холодным, растущим ужасом осознала, глядя на это зрелище, что эта цена уже не кажется ей такой уж непомерной, как должна была бы казаться когда-то той, старой Арине. И в этом осознании был самый страшный, самый окончательный приговор ей самой.
