Она не ответила. Она просто прошла мимо, как будто его не существовало. Ее плечо едва не задело его руку, и он отпрянул, будто обжегся. От нее исходил холод. Запах влажной земли, гниющих листьев и чего-то древнего, незнакомого.

В ее разуме, как эхо, отозвалась его мысль, ясная и четкая: «Не она. Это не она. Что это? Боже, что с ней случилось?»

Она даже не обернулась. Его смятение, его страх были для нее лишь слабым, почти незаметным фоном. Пылью под ногами. Было странно и горько осознавать, что его ужас сейчас приятнее и понятнее, чем его недавняя любовь.

Теперь ее видели другие. Из дверей и окон выглядывали женщины. Мужики, собиравшиеся у колодца, замолчали и уставились. Тишина стала громкой, звенящей, наполненной невысказанным ужасом. Она видела, как одна из женщин, Устинья, та самая, что вчера плевала ей вслед, судорожно крестится, шепча заученные молитвы. Другая, молодая девка, невеста одного из парней, смотрела на Арину не только со страхом, но и с каким-то болезненным, запретным любопытством.

Арина шла к центру деревни, к тому самому пруду, где вчера ее объявили ведьмой. Она чувствовала их. Не просто видела краем глаза, а чувствовала кожей, каждым нервом. Их страх был для нее как запах. Каждый — уникальный, со своим оттенком. Чей-то страх был острым, паническим, как у зайца, почуявшего волка. Чей-то — тяжелым, гнетущим, отягощенным виной. А кое-чей — злым, агрессивным, готовым перерасти в ярость.

И она чувствовала ложь. Ложь, которую они говорили сами себе, чтобы оправдать свой страх. «Это не она, это призрак». «Это морока, наваждение». «Надо прогнать ее, сжечь, пока не наслала порчу!»

Она подошла к пруду и остановилась на том самом месте, где стояла вчера. Вода была все такой же зеленой, стоячей, покрытой ряской. Она повернулась, медленно обводя взглядом сомкнувшийся полукруг людей. Они сгрудились, но никто не решался подойти ближе. Они стояли, как стадо, столкнувшееся с незнакомым хищником.

И тут из толпы выступил Дед Степан. Его лицо, жесткое, как гранит, было багровым от гнева и невыспавшегося хмеля. В руках он сжимал увесистую дубину.

— Так и есть! — проревел он, и его голос, грубый и властный, разорвал тишину. — Не сгинула погань! Бесовская сила из топи вынесла! Не иначе как сама нечисть в нее вселилась! Не стоять же нам тут! Хватай ее!

Но никто не двинулся с места. Мужики переминались с ноги на ногу, опустив глаза. Страх перед неизвестным оказался сильнее страха перед старостой.

— Да чего вы боитесь, овцы бестолковые! — взъярился Степан. Он выхватил из-за пояса одного из стоявших рядом парней заступ и, недолго думая, швырнул его в Арину.

Заступ был тяжелым, железный наконечник блеснул на утреннем солнце. Он полетел точно в нее, с такой силой, что мог проломить череп.

Арина не шелохнулась. Она не отпрянула, не подняла руки для защиты. Она просто смотрела на летящий кусок железа и дерева. И внутри нее что-то щелкнуло. Холод амулета на груди вспыхнул, и ее воля, острая, как лезвие, метнулась вперед. Она не думала о том, как это сделать. Она просто знала, что может. Это было так же естественно, как дышать.

Она не произнесла заклинания. Не сделала никакого жеста. Она просто… захотела, чтобы он остановился.

И заступ замер. Прямо в воздухе, в двух шагах от ее лица. Он завис, будто врезался в невидимую, плотную, как стекло, стену. Деревянная рукоять затрещала, не выдержав резкой остановки, и расслоилась. Железный наконечник еще дрожал от инерции, но не мог сдвинуться ни на миллиметр.

Вокруг воцарилась мертвая тишина. Даже дыхание людей, казалось, остановилось. Они смотрели на висящий в воздухе заступ, и их лица вытягивались, глаза лезли на лоб. Кто-то ахнул. Кто-то перекрестился, бормоча молитву. Кто-то просто бессильно опустился на колени.

Арина медленно перевела взгляд с заступа на Деда Степана. Ее глаза, с горящими золотыми искорками, встретились с его маленькими, колючими глазками. И в них не было ни гнева, ни ненависти. Лишь холодное, безразличное превосходство. Она смотрела на него, как на букашку, которую можно раздавить одним лишь намерением. И он это видел.

Она мысленно разжала хватку.

Заступ с грохотом упал в грязь, подпрыгнул и замер.

Арина посмотрела на толпу. На этих людей, что еще вчера были готовы разорвать ее на части. Они стояли теперь, как побитые собаки, не смея поднять на нее глаза. Их страх был осязаемым. Он витал в воздухе, густой и сладкий, как дурманящий дым. Он был ей пищей. Он был доказательством ее силы. И впервые за долгие годы унижений она чувствовала себя не жертвой, а вершительницей.

Она не сказала им ни слова. Ей не нужно было угрожать. Демонстрации было достаточно.

Она повернулась и медленно пошла прочь, по направлению к покосившейся избе на отшибе, где она жила с дальними, нелюбящими родственниками. Толпа молча расступалась перед ней, образуя широкий коридор. Никто не посмел преградить ей путь. Никто не посмел даже вымолвить слово.

Она шла, чувствуя на себе их взгляды, полные ужаса, суеверного трепета и животного страха. Она была среди них, но уже не одна из них. Она была чужой. Иной. Проклятой. И облеченной силой, перед которой их жалкое существование ничего не стоило.

Ее возвращение состоялось. Не как жертвы, умоляющей о пощаде. А как хозяйки. Как судьи. И как палача, который только выбирает, с кого начать.

Дверь в избу была заперта. Арина не постучала. Она просто толкнула ее, и старая, скрипучая дверь с треском распахнулась внутрь, сорвавшись с одной петли.

Внутри, за столом, сидели ее тетка Марфа, тучная, вечно недовольная женщина, и ее дядя Ефим, вечно пьяный и угрюмый. Они вскочили с лавок, уставившись на нее выпученными глазами.

— Ты… как ты… — начала Марфа, но слова застряли у нее в горле.

Арина прошла в горницу, не глядя на них. Воздух в избе был спертым, пах немытыми телами, кислой капустой и бедностью. Этот запах был теперь для нее отвратителен. Он был запахом слабости, покорности и гниения, но не того, что дает силу болоту, а того, что медленно и бесславно убивает душу.

— Вон из моего угла, — сказала она тихо. Ее голос был тем же, но в нем появились новые обертона — холодные, металлические, не терпящие возражений.

Они молча, не споря, отшатнулись к печи, прижимаясь друг к другу, как перепуганные овцы. В их глазах читался тот же животный ужас, что и у всей деревни, но примешанный к нему был еще и стыд — стыд за свое прошлое отношение к ней.

Арина подошла к узкой, застеленной дерюгой полати у окна — своему единственному месту в этом доме. Она села. Сложила руки на коленях. И уставилась в окно, затянутое мутной пленкой бычьего пузыря.

Она была дома. Но этот дом, как и вся деревня, был уже не ее пристанищем. Это была всего лишь точка на карте. Первая точка в плане мести. Тихий холодок у ее груди пульсировал в такт ее мыслям, словно одобряя их.

Снаружи доносился приглушенный гул голосов — деревня обсуждала случившееся. Но никто не подошел к избе. Никто не попытался выгнать ее. Сила, которую она продемонстрировала, воздвигла вокруг нее невидимую, но непреодолимую стену.

Арина закрыла глаза. Она чувствовала амулет на груди, его ровный, холодный пульс. Она чувствовала болото, что лежало там, за околицей. Оно ждало. И оно было голодно. И она, его невеста, наконец-то понимала, что голодна тоже. Не по еде. А по возмездию. И по той абсолютной, всепоглощающей силе, что обещала навсегда заглушить боль прошлого.

День, последовавший за возвращением Арины, тянулся неестественно долго и зыбко, как мираж над раскаленной солончаковой равниной. Деревня Приозёрная замерла в состоянии, среднем между оцепенением и паникой. Люди выходили по своим неотложным делам — подоить корову, принести воды из колодца, наколоть дров, — но делали это быстро, торопливо, не поднимая глаз от земли и стараясь не смотреть в сторону покосившейся избы на отшибе. Воздух был наполнен не звуками привычной жизни — гомоном, смехом детей, перебранкой соседок, — а гнетущим, звенящим молчанием, которое нарушалось лишь лаем собак да редкими окриками, звучавшими неестественно громко и резко.