…Иди… — прошелестел он, и его «взгляд» был неумолимо направлен в сторону деревни, туда, где мерцали огоньки ее гибели…Начни…

Арина медленно, словно заново учась ходить, поднялась на ноги. Ее движения были плавными, уверенными, лишенными прежней суетливости. Она больше не спотыкалась о кочки, не вязла в трясине. Болото уступало ей дорогу, почва под ногами становилась тверже, вода расступалась, давая ей пройти. Она сделала первый шаг назад, к миру, который она покинула. Потом второй.

Пройдя несколько шагов, она остановилась. Не оглядываясь на Существо, которое оставалось позади, медленно растворяясь в сгущающемся тумане, возвращаясь в свою стихию, она протянула руку, ладонью вниз, над черной, почти зеркальной водой. По ее воле, без единой мысли, лишь по желанию, поверхность воды чуть поменяла структуру, став темной и идеально гладкой, как отполированное обсидиановое стекло. В этом импровизированном зеркале, подаренном ей болотом, отражалось ее лицо. Бледное, как лунный свет, с проступившими под тонкой кожей у висков и на шее тонкими, синеватыми прожилками, похожими на корни. Волосы, казалось, впитали саму тьму и отливали глубоким, зловещим зеленым, как малахитовая руда. Но главное — глаза. Серые, простые, добрые глаза исчезли навсегда. Теперь они были цвета мутной болотной воды, и в их глубине, точно затаившиеся светляки, готовые вспыхнуть ядовитым огнем, горели те самые золотисто-холодные искры. Ужас и очарование, отторжение и притяжение сплелись в ней в тугой, нерасторжимый узел. Она была разрушена до основания и пересоздана заново. И это новое видение было одновременно отталкивающим и пленительным, как сама смерть, одетая в роскошные одежды.

Она шла, не оглядываясь, сжимая в руке амулет, который жёг ладонь ледяным жаром, как уголек, взятый из костра, горящего во льду.

Она шла назад. В деревню. Но возвращалась не жертва, не затравленная зверушка. Возвращалась Мстительница. Невеста Болотного царя. И ее свадебным подарком для всей Приозёрной был ужас, который она несла в своем остывшем сердце и в своей новой, холодной, могучей крови.

Рассвет над Гиблиным Болотом был не светом, а медленным, неохотным отступлением тьмы. Серое, свинцовое небо давило на сырую землю, туман стелился по воде и кочкам, как грязная вата, скрывая следы ночных событий. Из этой пелены, густой и почти осязаемой, вышла Арина.

Она ступила на твердую землю Опушки так же бесшумно, как до этого двигалась по топи. Ее босые ноги не оставляли следов на влажной траве. Она остановилась, давая глазам привыкнуть к скудному утреннему свету. Воздух здесь, за пределами болота, казался пустым, безвкусным, лишенным той плотной, насыщенной жизнью густоты, что царила в топи. Он пах дымом, навозом и человеческим потом — запахами, которые когда-то были для нее фоном всего существования, а теперь резали обоняние своей убогой приземленностью.

Как же тут пусто, — промелькнуло у нее в голове, и мысль эта была не ее собственной, а словно нашептанной тихим шелестом корней у нее за спиной. Как они тут дышат?

Она посмотрела на свои руки. Кожа, всегда загорелая и обветренная от работы, была теперь мертвенно-бледной, почти фарфоровой. Сквозь ее тонкую, почти прозрачную поверхность проступал причудливый синеватый узор — тонкие, как паутина, прожилки, похожие на корни водяных растений или на морозные узоры на стекле. Она прикоснулась к лицу. Кожа на щеках была гладкой и холодной, как камень, отшлифованный водой. Раны, синяки, ссадины — все следы вчерашнего избиения исчезли, будто их и не было. Тело не болело. Оно было чужим, идеальным сосудом, наполненным тихой, холодной мощью. И где-то в глубине, у самого сердца, спал тот самый узел — черный, скрученный, отдающий холодом. Якорь. Дар. Ошейник.

Она прошла к краю лесного ручья, вода в котором была мутной, но все же более прозрачной, чем болотная жижа. Склонившись над водой, она увидела свое отражение.

Это была она, и в то же время — совсем не она. Черты лица остались прежними — правильными, но неброскими. Но кожа была той самой бледной, какой она видела ее на своих руках. Волосы, всегда заплетенные в тугую, небогатую косу, теперь были распущены. Они были темными, почти черными, но в них, в зависимости от падения света, проскальзывал странный зеленоватый отсвет, будто они были покрыты тончайшей плесенью или тиной. Но самое главное — это были глаза. Серые, почти прозрачные глаза, в которых раньше читались лишь усталость и покорность судьбе, теперь изменились. Радужка казалась более мутной, цвета застоявшейся болотной воды, а в самой ее глубине, вокруг зрачков, горели крошечные, золотистые искорки. Те самые болотные огоньки. Они мерцали холодным, неживым светом, придавая ее взгляду нечеловеческую пронзительность и отстраненность.

Она была прекрасна. Странной, жутковатой, ледяной красотой затонувшей статуи. Красотой, в которой не было ничего живого.

Амулет — черный, изогнутый корень — лежал у нее на груди, прямо в ямочке между ключиц, там, где остался след от прикосновения Болотника. Он не висел на веревке; казалось, он прирос к коже, стал ее частью. Из его глубины исходил слабый, пульсирующий холод, который разливался по ее телу, питая его силой топи. Он был якорем, связывающим ее с новым домом и новым господином. Она тронула его пальцем — и на миг ей показалось, что слышит отдаленный, многоголосый шепот, полный тоски и обещаний.

Она выпрямилась и посмотрела в сторону деревни. Приозёрная просыпалась. Слабый утренний дымок поднимался над некоторыми трубами. Слышался отдаленный лай собак, мычание коровы. Обычный утренний шум. Они уже забыли о ней? Считали ее сгинувшей в топи? Или, может, готовились к своему праведному судилищу, веря, что ее тело выбросит на берег, и они смогут над ним надругаться?

На ее губах, холодных и бледных, дрогнула тень улыбки. Не радостной, не счастливой. А ожидающей. Предвкушающей. Внутри что-то шевельнулось — не страх, не гнев, а нечто холодное и тяжелое, как речной булыжник. Жажда. Жажда увидеть этот ужас в их глазах. Жажда доказать, что они сами создали то, чего так боялись.

Она двинулась в путь. Ее походка была иной — плавной, величавой, лишенной прежней суетливости и подобострастия. Она не кралась, как вчера, убегая. Она шла, как владелица, возвращающаяся в свои владения. Трава под ее ногами не гнулась, казалось, она ступает по воздуху. Влажность утра не липла к ее одежде; капли росы скатывались с грубой ткани ее поношенного сарафана, как с лепестков кувшинки.

Первыми ее увидели дети. Несколько ребятишек гоняли по улице старого, облезлого пса. Они замерли, уставившись на нее широко раскрытыми глазами. Один из них, мальчуган лет семи, тыкнул пальцем в ее сторону и громко прошептал:

— Смотри… Ведьма… Из болота вышла…

Арина остановилась и посмотрела на них. Не злая, не угрожающая. Просто посмотрела. Искры в ее глазах вспыхнули чуть ярче. Дети не закричали. Они остолбенели, будто превратились в соляные столбы. Потом самый маленький, не выдержав, тихо захныкал и бросился бежать к дому. Остальные, молча, с лицами, побелевшими от ужаса, попятились и тоже разбежались.

Шум детских голосов смолк. Наступила неестественная тишина. Словно сама деревня затаила дыхание, почуяв незваного гостя. Воздух стал гуще, запах дыма и навоза смешался с новым, едва уловимым ароматом — влажной земли, гниющих листьев и водорослей, который Арина принесла с собой.

Арина продолжила путь, выходя на центральную, ухабистую улицу, ведущую к пруду. Из открытой двери кузницы вышел Лука. Он нес на плече мешок с углем. Увидев ее, он замер на месте, и мешок с грохотом свалился на землю, рассыпая черную пыль. Его лицо, обычно открытое и доброе, исказилось гримасой неверия и страха. Он смотрел на нее, на ее бледную кожу, на странные волосы, на горящие глаза. Он смотрел, и в его взгляде не было ни радости, ни облегчения. Был только ужас.

— Арина? — его голос сорвался на шепот. — Это… ты?