Вечером того же дня вода в центральном колодце, как и было обещано, стала чистой. Мутная, ржавая жижа ушла вниз, уступив место прозрачной, холодной влаге. И корни, оплетавшие дома, медленно, с тихим шелестом, втянулись обратно в землю. Но Арина позаботилась о том, чтобы у колодца выросла густая порось белены, а корни, отступая, оставили после себя глубокие трещины в фундаментах — напоминание о том, что милость Владычицы временна и условна.

Деревня, получившая передышку, бросилась собирать свои жалкие пожитки. Споры и ссоры о том, куда идти, сменились лихорадочной, отчаянной деятельностью. Они знали — это их последний шанс. Арина наблюдала за этим из своего окна. Она чувствовала их спешку, их страх, их слабую надежду. И она чувствовала удовлетворение Болотника. Он был доволен ее решением. Оно было мудрым. Оно даровало не жизнь, а отсрочку, что было куда мучительнее и поучительнее. И оно очищало его владения от чуждого элемента, не утруждая его лишней работой.

Ее власть над деревней стала абсолютной. Но настоящая власть, как показали ей уроки, была не в терроре, а в управлении. В умении быть не просто грозой, а неотвратимой силой природы, с которой можно либо считаться, либо быть ею уничтоженным. Она начинала понимать истинный масштаб своей новой природы — она была не просто женщиной с магическими способностями, а живым воплощением воли целой экосистемы.

Она повернулась от окна. В темном стекле отражалось ее лицо — прекрасное, бесстрастное, увенчанное венцом из болотных трав. Уроки власти продолжались. И следующий урок, она знала, будет посвящен тому, как окончательно стереть с лица земли то, что когда-то было ее домом. Но сделать это с изяществом и окончательностью, достойными Царицы Трясины. Не яростью пожара, а безразличием наступающей воды, медленно, неумолимо, стирающей все следы человеческого присутствия, пока от Приозёрной не останется лишь тихая заводь, поросшая кувшинками.

Семь дней. Семь дней и семь ночей, отмеренных как милость и как приговор. Приозёрная, некогда унылое, но живое место, превратилась в муравейник, охваченный лихорадочной агонией. Воздух гудел от приглушенных споров, плача детей и скрипа телег, на которые сваливали скудные пожитки. Люди, изможденные страхом и лишениями, походили на теней, спешащих покинуть берег перед надвигающимся потопом. Они ловили ведрами чистую воду из единственного колодца, словно боялись, что и этот источник вот-вот иссякнет, и торопливо грузили на подводы сундуки с рухлядью, мешки с последним зерном и спящих в оцепенении детей. Каждый день приносил новые признаки упадка — то воронье слеталось на павшую корову, которую не успели похоронить, то очередная стена амбара с грохотом оседала, выворачивая наружу почерневшие бревна, словно кости древнего скелета.

Арина наблюдала за этой суетой с холодным, отстраненным любопытством. Она сидела на завалинке своей избы, и ее фарфоровое лицо не выражало ничего. Ее новые владения — сама Тópь — доносили до нее каждый звук, каждую вспышку эмоции. Она чувствовала жгучую ненависть одних, подобную едкому дыму, слепой ужас других, холодный, как лед, и редкие искры горькой надежды. Все это было для нее теперь лишь погодными явлениями в ландшафте ее власти. Она даровала им отсрочку, и наблюдение за тем, как они используют этот дар, было по-своему поучительно. Иногда она ловила себя на том, что сравнивает их с муравьями, чей муравейник разрушили — одни метались в панике, другие пытались спасти личинок, третьи просто замирали в оцепенении. Но даже это сравнение было слишком человечным — муравьи хотя бы вызывали какое-то чувство, пусть и снисходительное. Эти люди не вызывали ничего.

Но был в этой деревне один островок неестественного спокойствия. Одно место, откуда не доносилось ни суеты, ни страха, а лишь тихая, глубокая печаль, тяжелая, как камень на дне колодца. Изба Малухи.

Старая знахарка жила на самом отшибе, там, где уже начиналась Опушка. Ее кривая, вросшая в землю избушка стояла как раз на той незримой границе, где кончалась власть людей и начиналась власть Болотника. И сейчас, когда деревня пустела, ее жилище казалось особенно одиноким и вещим, как дозорная башня на краю пропасти. Арина помнила, как в детстве боялась подходить к этой избе — другие дети шептались, что Малуха может превратиться в сову или в черную кошку, что она знается с лешим и водяным. Теперь же Арина сама стала тем, с кем "знаются", и страх сменился странным, почти ностальгическим любопытством.

Арина чувствовала, как тот камень печали на дне колодца ее души тянул ее к себе. Малуха была последней нитью, связывающей ее с миром людей, но не как с обидчиками, а как с хранительницей чего-то древнего, почти забытого. Она была голосом правды, который Арина когда-то проигнорировала. И теперь, на пороге окончательного прощания, ей захотелось услышать этот голос в последний раз. Не для того, чтобы что-то изменить. Просто чтобы поставить точку. Возможно, это был последний порыв той девушки, которой она была когда-то — порыв понять, получить благословение или проклятие, но хотя бы не оставаться в подвешенном состоянии между двумя мирами.

Она встала и, неспешной, плавной походкой, направилась к опушке. Ее не замечали — люди, поглощенные своими бедами, отводили глаза, едва заслышав легкий шелест ее паутинного платья. Она была для них уже не человеком и даже не угрозой, а частью надвигающейся катастрофы, как ураган или землетрясение. Один мальчик, лет пяти, выронил деревянную лошадку и замер, уставившись на нее широко раскрытыми глазами. Арина на мгновение встретилась с ним взглядом и увидела в нем не страх, а чистое, незамутненное восприятие — он видел не монстра, а нечто необычное, прекрасное и страшное одновременно, как грозовая туча или северное сияние. Затем мать схватила его за руку и потащила прочь, бормоча молитвы. Арина почувствовала легкий укол чего-то, что когда-то могло бы быть обидой, но теперь было лишь мимолетным диссонансом в общей симфонии ее безразличия.

Изба Малухи стояла в тени разлапистой ели. Забор из жердей, увешанный оберегами из костей, перьев и сухих трав, казался сейчас не защитой, а жалкой усмешкой перед лицом той силы, что пришла к нему в гости. Арина заметила, что некоторые обереги почернели и рассыпались в прах — ее присутствие было слишком мощным для их простой магии. Она толкнула калитку, и та отворилась беззвучно, будто ждала ее.

Во дворе царил странный порядок. Никакой суеты, никаких узлов. Горшки с целебными травами стояли на своих местах, заступ был аккуратно прислонен к стене. Казалось, хозяйка не собиралась никуда уходить. Арина заметила свежие следы на земле — не человеческие, а какие-то мелкие, когтистые. Возможно, лисы или барсука. Даже животные чувствовали, что скоро здесь никого не останется, и возвращались на старые места.

Дверь в избу была приоткрыта. Арина вошла внутрь.

Воздух был густым и пряным, пах сушеным зверобоем, полынью, чабрецом и чем-то еще, горьким и древним — возможно, корнем мандрагоры или высушенной жабьей кожей. В горнице, у печи, на низкой трехногой табуретке сидела Малуха. Она не пряла, не шила, не перебирала травы. Она просто сидела, сложив на коленях свои старческие, исчерченные прожилками руки, и смотрела прямо на вошедшую Арину. Ее мутные, почти белесые глаза, казалось, видели не только ее физическую оболочку, но и ту страшную метаморфозу, что произошла с ее душой. В этих глазах не было ни страха, ни осуждения — лишь глубокая, бездонная печаль, как у матери, провожающей ребенка на верную гибель.

— Ждала тебя, дитятко, — проскрипела старуха. Ее голос был похож на шелест сухих листьев. — Знала, что зайдешь проститься. Иль просто похвастаться новой-то силой? Хочешь, чтобы старуха благословила твой новый путь? Или прокляла? — В ее словах не было язвительности, лишь усталая констатация факта.

Арина остановилась посреди горницы. Ее фигура в мерцающем платье, с венцом на голове и ожерельем из зубов, казалась инородным, сверхъестественным телом в этой простой, бедной избе. Она чувствовала, как ее сила подавляет скромные защитные чары этого места, как пламя свечи гасит присутствие тени. Даже воздух здесь становился другим — тяжелее, холоднее, пахнущим озерной глубиной.