Едва Груша оказалась в светлой парадной, она увидела княжну Татьяну. Чуть замедлив шаг и приблизившись, она хотела спросить, когда ей вновь петь, но отчетливо отметила злой, колючий взгляд Татьяны.

— Ступай к себе, ты мне сегодня более не нужна, — вымолвила княжна сквозь зубы и, развернувшись на каблучках, направилась к открытым дверям гостиной. Груша обрадовалась этому и, проворно перепрыгивая через три ступеньки, устремилась наверх, желая побыть в одиночестве и помечтать о том, что теперь случилось в яблоневом саду.

— Я хотела поговорить с тобой, братец, — произнесла Татьяна, когда они с Константином остались наедине в пустынной гостиной. Было уже за полночь, и гости давно разъехались. Но Урусову отчего-то не спалось, и он, медленно потягивая вино, сидел у камина и смотрел на догорающие угли. Татьяна, которая уже собиралась подняться наверх, заметила брата в гостиной и приблизилась к нему.

— Я слушаю тебя, сестрица? — ответил ласково князь, подняв на девушку глаза. Татьяне недавно исполнилось двадцать, и она была на девятнадцать лет младше Константина. Урусов очень хорошо помнил сестру маленькой девочкой, так как в последний раз видел ее еще в молодости. Потому в данный миг, смотря на Татьяну, которая уселась напротив в кресло у камина, ему было еще трудно привыкнуть к тому, что она выросла. Он воспринимал ее как еще юную несмышленую девицу и чувствовал себя так, будто разговаривает с дочерью.

— Это касается Аграфены.

— Груши? — заинтересованно произнес Урусов и чуть прищурился. — И что с ней?

— Я хотела просить тебя, братец, чтобы ты не давал ей вольную, если она вдруг попросит.

— А она разве не свободна? — искренне удивился Константин, поставив хрустальный бокал на столик, и напряжено посмотрел на сидящую напротив сестру. — Я думал, матушка давно выправила ей вольную. Она же в каждом письме твердила, что намеревается это сделать.

— Да, матушка очень хотела свободы для Груши. Ибо считала ее своей названой дочерью. Представляешь? — с ревностью, как-то зло заметила Татьяна. — Но у нее одна дочь, это я!

— Согласен, — кивнул Константин. — Но Грушу воспитывали как дворянку. Да и самого детства она была при тебе, и относились к ней не как к обычной крепостной. Оттого, видимо, матушка и воспринимала ее как дочь.

— Но Груша не дворянка, Костя, — желчно воскликнула княжна. — Она крепостная. И отец всегда твердил матушке об этом. Но матушка не желала слушать батюшку и постоянно просила, чтобы тот написал Груше вольную. Но батюшка совсем не хотел этого, говорил, что Груша слишком дорогая крепостная девка, чтобы просто так отпускать ее на волю. И что за нее можно выручить огромные деньги. Как-никак она и музицировать умеет. И наукам разным обучена и три языка иностранных знает. Начитанная, образованная и певица знатная. В последние годы перед смертью батюшка постоянно твердил, что надобно продать Грушу, потому как денег в нее вложено немало, и потому сделка должна окупить все его расходы.

— И что отец действительно намеревался продать ее? — нахмурившись, спросил князь.

— Ну да. Он даже покупателя нашел, когда Грушке шестнадцатый год шел. Одного подполковника в отставке, который как-то гостил у нас в имении. И которому она так приглянулась, что он, посчитай, четыре тысячи золотом предлагал за нее батюшке.

— Неужели? — опешил Урусов. Отчего-то от рассказа сестры ему стало не по себе. Естественно, он прекрасно понимал, что крепостных покупают и продают, и относился к этому как к обыденности. Но тот факт, что матушка хотела видеть Грушу свободной, а отец намеревался продать девушку, ему показался весьма неприятным.

— Да батюшка и продал бы ее, уж больно деньги большие подполковник обещал. Но матушка тогда устроила такую истерику со слезами, что ей даже доктора вызывали, а отец, испугавшись за ее здоровье, отступился от своих планов. Так после этого матушка весь следующий год умоляла написать вольную Груше. Матушка сказывала мне, что боится, как бы батюшка опять не решил продать ее Грушеньку. И постоянно твердила, что она такая нежная ранимая девушка и нельзя ее какому-то самодуру продавать, такому, как, например, этот подполковник, у которого на уме были одни блудливые мысли.

— И что же, матушка обсуждала с тобой все эти подробности? — опешил Константин.

— Да вся дворня об этом знала. Во всяком случае, тот подполковник и не скрывал, что собирается сделать Грушу своей любовницей.

— Хм. Ну и истории ты мне рассказываешь, сестрица, — заметил Урусов.

— Так я вот о чем хотела поговорить с тобой, Костя, — начала нервно Татьяна. В ее голове уже нарисовался некий план, который она хотела немедленно осуществить, чтобы устроить свое счастье, которому в данный момент мешала Груша. — Все же надо исполнить волю батюшки и продать ее. Я только тебя и ждала для этого. Поверенный без твоей подписи не хочет ничего делать, поскольку ты главный владелец всего имущества.

— И ты хочешь, сестрица, чтобы я продал Грушу? — вновь переспросил Урусов.

— Да. Непременно. Она мне больше не нужна, — сказала твердо Татьяна. Княжна вновь вспомнила миг, когда Елагин целовал Грушу в саду пару часов назад. Уже давно Татьяна ревниво замечала, что их управляющий как-то уж больно заинтересованно смотрит на ее компаньонку. И это вызывало в душе девушки ревнивое, темное недовольство, ведь она сама была влюблена в Андрея Елагина. Гнетущая ревность и зависть к красоте Груши уже более года точили существо Татьяны, но она никому этого не показывала. При этом ежедневно княжна думала о том, как убрать Грушу из усадьбы, чтобы Елагин забыл ее. Замыслив продать Грушу еще прошедшей осенью, княжна с прискорбием узнала от поверенного, что для того, чтобы выставить Грушу на продажу в одном из Петербургских рабочих домов, необходимые документы должен был подписать непременно новый владелец поместья и имения, ее брат. Поэтому Татьяна так неистово и мучительно ждала, когда вернется Константин. Ибо Андрей видел только эту смазливую крепостную девку, а на нее, Татьяну, не смотрел вовсе. — Мы можем выручить за нее хорошие деньги, Костя, — продолжала свою ядовитую речь княжна. — Я узнавала, не менее пятисот рублей. Конечно, было бы чудесно продать ее тому подполковнику, который предлагал за нее гораздо больше, но, говорят, в сию пору он живет за границей.

— Ты меня, право, огорошила, Татьяна, — заметил задумчиво Константин. — Не думаю, что надобно продавать Грушу. Она вроде никому не мешает. Да и матушка хотела, чтобы она была свободной.

— Ты что же, хочешь дать ей вольную? — воскликнула с негодованием Татьяна. Она тут же представила, как Груша становится свободной. И тогда уже ничто не помешает Елагину жениться, так как девушка сама будет решать свою судьбу. Нет, по мнению Татьяны, Груша должна была исчезнуть из их поместья по-другому: уехать к своему новому хозяину, который бы никогда не позволил ей выйти за Елагина. Андрей мог бы попытаться выкупить девушку, но Татьяна знала, что он беден и у него явно не наберется даже половины нужной суммы.

— Нет, сестрица, конечно же, нет, — медленно ответил Урусов, как будто что-то обдумывая и смотря на огонь. Перед взором его вновь возник пленительный образ юной девушки у рояля, трогательный и нежный. — Над этим стоит подумать, а не решать сгоряча.

— Костя, продай ее! Ну зачем она нам? Хуже редьки она мне надоела! — капризно воскликнула Татьяна.

— Так не общайся с ней, — заметил наставительно Константин. — А продавать, думаю, ее не стоит. Жаль все же Грушу. Да и матушка хотела, чтобы она была свободна. Я, право, не могу сейчас это решить.

Татьяна, видя, что брат колеблется, мгновенно разозлилась и зло выпалила:

— А если бы я просила тебя продать Потапа, дворецкого, ты бы сделал это?

— Возможно, но к чему ты спрашиваешь?

— А к тому, что Грушка такая же крепостная, как и Потап! Так потому я и не пойму, отчего матушка носилась с ней как с писаной торбой, а теперь и ты продавать ее не хочешь. От нее толку-то, как от вазы на подоконнике. Она же ничего не делает в доме, лентяйка, а денег за нее выручить можно немерено!