Всегда преданный Вам.

Редакция «Домашнего чтения»,

понедельник, 21 февраля 1853 г.

Дорогая миссис Гаскелл!

Пользуюсь первой же возможностью ответить на Ваше письмо; в последние дни я был так занят, что лишь сегодня утром смог прочитать приложенные рукописи.

К сожалению, я должен лишить себя удовольствия их принять. В них нет ничего такого, что дало бы возможность их использовать. Между нами и отнюдь не для передачи особе, их написавшей, произведения эти до того банальны и унылы, что, даже ко всему привыкнув за время работы здесь, я не перестаю недоумевать.

Писать таким образом мог бы любой. Но как находятся люди, которые все же садятся и пишут этакое с чувством удовлетворения, — просто непостижимо. Не испытываете ли и Вы такого же недоумения? Ведь никто же не бежит в церковь играть на органе, не зная нот и не обладая хотя бы малой толикой слуха. Почему же по меньшей мере полсотни человек ежедневно приносят такие вот произведения, не обладая ни малейшими способностями для писательства, кроме физической способности водить пером по бумаге?

Уилс болен, и я сейчас увяз по горло в трясине подобных творений.

Всегда преданный Вам.

Брайтон, Джанкшен-пэрейд, 1,

в четверг ночью, 10 марта 1853 г.

Дорогой Уилс!

Я внимательно прочитал номер (в чем Вы убедитесь по моим пометкам; в двух-трех местах я был вынужден поставить вопросительный знак, так как не понял смысла) и пришел от этого в полное уныние.

Статья Сейла — очень слаба. Тема — одна из лучших, но подана совершенно неинтересно. Гораздо ниже его возможностей.

«Доктор морали» — в таком виде помещать невозможно. Просто дутая реклама для Хилла. Все острые грани проблемы сглажены, и многие высказывания полностью противоречат тому, что, как известно, утверждал я в своих статьях. Именно потому, что множество краж в большинстве случаев совершается профессиональными ворами, не следует, без серьезных оговорок и крайней осмотрительности, ратовать за мягкий режим в тюрьмах, так как это вызовет серьезный протест и всяческие осложнения. Эту категорию заключенных исправить нельзя. Нам следует начинать сначала: ввести обязательное обучение для плохих родителей, постоянный надзор за ними и тем самым воспрепятствовать пополнению этой категории преступников, которая постоянно растет, словно это является жизненной необходимостью. Разве в работных домах обучают ремеслам и стараются заставить их обитателей (худшего сорта) трудиться на пользу общества? Отправимся вместе в Тотхил-филдс, Брайдуэлл или Шефердс-Буш, и я Вам покажу, что такое девушка из работного дома. Или возьмите мою статью «Посещение работного дома» [247] (в «Домашнем чтении»), или описание жизни юношей, которых содержат буквально как волков.

Мистер Хилл полагает, что тюрьмы можно почти полностью перевести на самообеспечение. Но имеете ли Вы представление о том, как трудно найти сбыт продуктам тюремного труда? А знает ли он сам, что ступальные колеса работают впустую, не потому, что государство или городское управление возражают против конкуренции тюремного и свободного труда, а потому, что нельзя найти работу?

Я никогда не смогу допустить, чтобы в «Д. Ч.» рассматривался вопрос о тюремной дисциплине, если в основу этих статей не будет положен главный выдвинутый мной принцип и если в них не будет выражен протест против того, чтобы тюрьмы рассматривались per se[248]. Любое смягчение, которое может быть предоставлено преступнику в тюрьме, в первую очередь должно быть предоставлено человеку, которого туда привела беда.

Сама по себе статья очень хороша, но в ней должны найти отражение эти два главенствующие принципа. В противном случае выйдет, что не только сам я отрекаюсь от тех взглядов, которых, как известно, придерживаюсь, но и наше издание самым смехотворным образом бросается из стороны в сторону и ведет двойную игру.

Ну, а об этой куче пустяков не стоит много говорить. «Огородные чудеса» лучше сделать отдельной статьей и назвать ее «Семена папоротника», кстати, изречение Фальстафа.

Австралийскую статью, по-моему, лучше назвать «Пропажа и находка на золотых приисках». Она тоже очень слаба.

Что касается La Galite [249], то она производит впечатление прескверного перевода с прескверного оригинала, и больше мне об этом сказать нечего. Но обратите внимание на ужасающую нелепость на 89 странице, где говорится о работорговце — и это после всего шума, который был поднят из-за чертова африканца, который мирно носил свои цепи, дьявол бы его побрал. «Издание газеты в Индии» — очень забавная статья, для нас с вами. Но в ней множество вещей, совершенно непонятных и неинтересных для читателей. Все эти боргес, петит, миньон, нонпарель, корпус, марашки, макеты, оттиски и зажимы очень далеки от них, и подобный профессиональный жаргон совершенно им неинтересен.

Когда Вы получите всю сверку, пришлите ее мне, и если можете чем-нибудь улучшить номер — сделайте это. Я привожу все замечания, которые мне приходят в голову по мере чтения, не потому, что считаю возможным все исправить (за исключением статьи о тюрьмах), а для того лишь, что если возьму за правило делать так всегда, то во время моего «побега в Италию» Вы будете судить о материале с большей решимостью, одновременно и за себя и за меня, как «единый и неделимый».

О Вас:

Как Ваши глаза?

Обо мне:

Я трудился целый день.

Всегда преданный Вам.

Лондон, Тэвисток-хаус,

2 мая 1853 г.

Дорогая мисс Готшалк! Я бы уже давно Вам написал, так как молчание мое объяснялось вовсе не тем, что я исчерпал весь свой запас советов для человека в Вашем положении и сказал все, что можно сказать, чтобы успокоить Вас и вселить в Вас бодрость. Случайности и превратности в этом мире всех нас лишают друзей, отнимают у всех нас много надежд и привязанностей, которые мы питали, создают зияющие провалы и пустоты, срывают листья и ветви с каждого дерева, под которым мы так любили сидеть.

Но путь наш неизменно ведет вперед, и мы должны им следовать, иначе мы недостойны нашего места на земле. Будет ли путь Ваш счастливым или несчастливым — зависит, мне кажется, более всего от Вас самой.

Я никогда Вас не забуду и всегда буду Вами интересоваться. Но мы живем в деятельном мире, и у каждого из нас есть свой долг, каждый наделен своей ролью. И, дорогая моя девочка, если Вы будете сидеть у дороги, предаваясь скорбным размышлениям, те, кто Вам дорог, пройдут мимо, следуя по своему, более счастливому пути, пока не скроются из виду и не исчезнут. И в старости для Вас будет плохим утешением мысль о том, что Вы могли бы составить им компанию и принести им пользу. Ведь из малых детей вырастают великаны, а из желудей — могучие дубы.

Маленькая фигурка Гебы, которую Вы мне прислали и которая стоит у меня на столе, всегда будет мне напоминать о Вас, и я всегда буду интересоваться Вашей жизнью.

Всегда преданный Вам.

Булонь,

26 июня 1853 г.

…О, этот дождь, который шел здесь вчера! С моря огромными клубами наплывал туман, дул сильный ветер, а дождь хлестал потоками с утра до вечера… Дом стоит на склоне большого холма, поросшего молодым лесом. Сразу перед ним Отвиль, крепостной вал и недостроенный собор — это самое внушительное строение возвышается прямо напротив наших окон. На противоположном склоне, круто спускаясь вправо, в живописном беспорядке раскинулась Булонь. Вид прелестный. На горизонте картину замыкают гряды вздымающихся холмов. От нашего порога десять минут ходьбы до почты и четверть часа до моря. Сад разбит террасами, поднимающимися к вершине холма на манер итальянских садов. Верхние его аллеи пролегли в упомянутом выше лесу. Самая красивая часть сада расположена на одном уровне с домом, а дальше сад футов на двести поднимается по склону. Сейчас вокруг дома цветут тысячи роз и бесконечное множество других цветов. В саду стоят пять больших летних дач и — по-моему — пятнадцать фонтанов, ни один из которых (согласно неизменному обычаю французов) не бьет. Мы живем в кукольном домике с множеством комнат. Высотой он не более одноэтажного, и к крыльцу его, как на трибуну, вверх и вниз ведут тридцать восемь ступенек — одно из самых красивых проявлений французского вкуса, какое мне когда-либо доводилось видеть. Дом делится на две половины, но оттого, что на его фасаде всего четыре окна, не считая крошечного окошка голубятни, можно подумать, что в нем только четыре комнаты. Дом построен на склоне холма, и поэтому верхний этаж на задней половине — там два этажа — выходит в другой сад. На нижнем этаже очень красивый холл, почти сплошь застекленный, маленькая столовая она выходит в прелестную оранжерею, которой можно любоваться и через прозрачное стекло, вставленное в раму от зеркала над камином, в точности как в комнате Пакстона в Чатсворте; там находится еще запасная спальня, две маленькие смежные гостиные, спальни для семьи, ванная комната, застекленный коридор, дворик, нечто вроде кухни с целой системой печей и котлов. Наверху восемь крошечных спаленок, и все выходят в огромную комнату под самой крышей, которая по первоначальному замыслу предназначалась для биллиардной. Внизу великолепная кухня со всевозможными приспособлениями и утварью, хороший подвал, отличная людская и кладовая, каретник, сарай для угля, дровяной сарай. В саду есть также павильон с чудесной запасной спальней на нижнем этаже. Отделку всех этих построек — все эти зеркала, часы, печурки, всяческие украшения — нужно видеть собственными глазами, чтобы оценить их по достоинству. Оранжерея утопает в редких цветах и совершенно прелестна…