Я предупредил о своем уходе гораздо раньше, чем было необходимо, и этим причинил себе денежный ущерб.

Я знал, что в течение некоторого времени мне неизбежно придется оставаться без дела, но мне не хотелось извлекать для себя выгоду из установленной владельцами системы, и потому я предупредил их сразу же. Я вел себя с ними абсолютно честно и не считаю себя обязанным в чем-то оправдываться или искупать какую-то свою вину.

Мне бы очень хотелось, чтобы Вы прочли то письмо, на которое жалуется мистер Истхоп, и послание, предшествующее этому письму. Сейчас я прикован к мистеру Пиквику и никуда не могу выйти, но во вторник утром я надеюсь быть на свободе и попытаюсь застать Вас дома.

Могу добавить, что, когда я писал Вам по поводу «Альманаха» [28] Бентли, у меня не было даже самого отдаленного намерения просить о какой-нибудь рецензии, которая отклонялась бы от общепринятого образца; еще менее намеревался я просить о любезности мистера Истхопа, зная, как трудно добиться рецензии в газете, где полдюжины владельцев и агентов тянут каждый в свою сторону, причем каждый из них старается за себя. Зная Вашу доброту и дружеское расположение ко мне, я обратился к Вам с просьбой.

Примите, мой дорогой Кольер,

уверение в моей глубочайшей преданности.

УИЛЬЯМУ ДЖЕРДАНУ [29]

Фернивалс-инн,

суббота утром <январь 1837 г.>

Сэр,

Посылаю Вам корректуру «Джона Ричардсона» [30], которую Вы, я надеюсь, соблаговолите выправить и тотчас мне возвратить.

Из-за обилия материала мне пришлось ее немного пощипать, однако, я надеюсь, Вы не сочтете, что я Вашу статью испортил. Подобную дружескую услугу мне пришлось оказать самому себе, из-за чего в прошлом месяце я оказался в весьма невыгодном положении.

Преданный Вам.

Даути-стрит, 48,

понедельник утром, 8 мая 1837 г.

Дорогой Эйнсворт, я должен сообщить Вам печальную весть о том, что вчера днем у меня на руках скончалась сестра миссис Диккенс, та, с которой Вы встречались у нас в доме и с которой вместе обедали в среду. Накануне она была с нами в театре в наилучшем состоянии здоровья, но ночью ей неожиданно стало плохо, и сейчас ее уже нет с нами. Она была нашим верным другом с самого дня свадьбы, душой и украшением нашего дома. Поэтому Вы поймете, дорогой Эйнсворт, как тяжело мы переживаем эту ужасную потерю.

С уважением.

ДЖОРДЖУ ТОМПСОНУ [31]

Даути-стрит, 48,

понедельник, 8 мая 1837 г.

Дорогой сэр, я должен сообщить Вам печальную и горестную весть о том, что вчера в три часа дня умерла Мэри. Накануне вечером она была с нами в театре, но ночью ей неожиданно стало плохо, и днем она скончалась у меня на руках. Тело ее лежит у нас в доме, и миссис Хогарт, которая присутствовала при ее смерти, все время находится без сознания.

Мы немедленно вызвали врачей, мы использовали все средства, которые только могло предложить искусство врачей и подсказать наша собственная тревога. Но наша дорогая девочка пала жертвой ужасного недуга. Врачи считают, что в течение долгого времени у нее развивалась болезнь сердца. Общее состояние ее здоровья и в особенности эта ужасная скоропостижная смерть позволяют мне думать, что они правы.

Вы не можете себе представить, в какое горе повергло нас это страшное событие. С самого дня нашей свадьбы она была душой нашего дома, внося в него мир и радость. Я не хотел бы обидеть более близких родных и старых друзей, но смерть этой девушки, чьей красотой и редкими душевными качествами восхищались все, кто ее знал, — невозместимая потеря для нас, оставившая в душе пустоту, которую ее друзьям никогда не удастся заполнить.

Искренне Ваш.

Хемпстед, Норт Энд, ферма Коллинз,

среда вечером, 17 мая 1837 г.

Дорогой Эйнсворт, меня так глубоко потрясла смерть девушки, которой была отдана моя самая глубокая и нежная (после жены) привязанность, что мне, конечно, пришлось отказаться от мысли закончить все, что я намечал на этот месяц, и попытаться отдохнуть две недели. Чтобы сменить обстановку, я снял маленький домик и приехал сюда подышать воздухом в тишине.

Надеюсь, здешняя дорога доходит почти до самого Вашего дома. Пожалуйста, приезжайте к нам и проложите путь. Вы не представляете, как я был бы рад видеть Вас именно сейчас. Я написал Вам наш адрес, и теперь слово за Вами. Большой привет дамам.

Искренне Ваш.

ДЖОНУ ФОРСТЕРУ [32]

Кале, гостиница Риньоль,

2 июня 1837 г.

Вы не можете себе представить, дорогой Форстер, в каком состоянии мы приехали сюда сегодня утром. Дамы чувствовали себя вполне сносно, но мне было ужасно скверно. В тот миг, когда пароход наш собирался отчалить от пристани Дувра, запыхавшийся посыльный вручил мне письмо от Вас и номер «Экзаминера» [33], который поистине спас меня от страшных приступов тошноты и не дал мне погрузиться в бездну отчаяния, охватившего мою душу, когда у меня «синь моря под ногами, лазурь над головой». Я всегда считал«…и всюду тишина, куда б я ни поехал» Барри Корнуэла (иначе Проктера) [34] прекрасным выражением уныния, навеваемого путешествием по морю. Я-то знаю, какая бывает ни с чем не сравнимая тишина, когда мне приходится плыть на пароходе.

Но поговорим о серьезном. Как мне благодарить Вас за Вашу прекрасную рецензию? Вы так глубоко и тонко понимаете все, что я хотел выразить, и для меня это дороже самых громких, но отвлеченных похвал, которые мне когда-либо расточались, — это все, что я могу Вам сказать. Вы знаете, как высоко я всегда ценил Ваше мнение, ибо что, как не взаимная симпатия, положила начало нашей дружбе, которую, я надеюсь, мы сохраним до самой смерти. Ваши рецензии наполняют меня не только благодарностью, но и гордостью, так что смотрите не вскружите мне голову.

Дальше мы поедем дилижансом и побываем в Генте, Брюсселе, Антверпене и сотне других мест, чьи названия я забыл, а если бы и вспомнил, все равно не смог бы написать без ошибок. Сегодня днем мы наняли ландо и поехали в парк, где бывают танцы, — видели бы Вы, как старались танцующие, особенно женщины, которые кажутся удивительно славными в своих коротких пышных юбках и чепчиках.

Некий джентльмен в голубом сюртуке и шелковых перчатках взял нас под свое покровительство, как только мы вышли из гостиницы. Он даже прошелся в вальсе с какой-то чрезвычайно нарядной дамой, снисходительно показав нам, как его следует танцевать по-настоящему, — танцевал он и вправду отлично. Вернувшись в гостиницу, мы позвонили, чтобы принесли туфли, и тут оказалось, что наш коридорный — тот самый джентльмен. Как все это похоже на Францию, правда?

Думаю, что мы, с божьей помощью, вернемся домой в воскресенье или в понедельник утром, и как только приедем, я постараюсь повидаться с Вами — по крайней мере как только оправлюсь от морской болезни. А пока я кляну себя за рассеянность, потому что забыл отправить свое письмо Бентли и потерял черновики. Этой же почтой я отправляю ему другое письмо примерно того же содержания.