– Стало быть, Флора, – сказал Кленнэм, внезапно заинтересовавшийся разговором, – мистер Кесби был так любезен, что сообщил вам о Крошке Доррит, не правда ли? Что же он говорил о ней?
– О, вы знаете, что такое папа, – ответила Флора – когда он сидит с таким убийственно-великолепным видом и вертит одним большим пальцем вокруг другого, пока у вас не закружится голова, глядя на него. Он сказал, когда мы говорили о вас… я, право, не знаю, кто начал этот разговор, Артур («Дойс и Кленнэм»), но уверена, что не я – по крайней мере, надеюсь, что не я, – вы меня извините за эти подробности.
– Конечно, – сказал Артур, – разумеется.
– Вы очень любезны, – пролепетала Флора, замявшись в припадке обворожительной застенчивости. – Папа сказал, что вы говорили о ней очень серьезно, а я сказала то же, что говорила вам, вот и все.
– Вот и все? – повторил Артур, несколько разочарованный.
– За исключением того, что, когда Панкс сказал нам о ваших теперешних занятиях и насилу убедил нас, что это действительно вы, я предложила тетке мистера Финчинга навестить вас и спросить, не будет ли приятно для всех, если я приглашу ее к нам и дам ей работу, я ведь знаю, что она часто ходит к вашей маме, а у вашей мамы суровый характер, Артур («Дойс и Кленнэм»), иначе я никогда бы не вышла за мистера Финчинга и была бы теперь… Ах какой вздор я говорю!
– С вашей стороны, Флора, было очень любезно подумать об этом.
Бедная Флора отвечала чистосердечным тоном, который гораздо больше шел к ней, чем самые обольстительные девические взгляды, что ей приятно слышать это от него. Она высказала это так сердечно, что Артур много бы дал, лишь бы видеть всегда перед собой эту простую и добрую женщину, похоронив навек восемнадцатилетнюю Флору вместе с постаревшей сиреной.
– Я думаю, Флора, – сказал Кленнэм, – доставив Крошке Доррит занятия и обласкав ее…
– Непременно, я так и сделаю, – живо подхватила Флора.
– Я уверен в этом… вы окажете ей большую поддержку и помощь. Я не считаю себя вправе рассказывать вам все, что знаю о ней, так как эти сведения я получил по секрету и при обстоятельствах, обязывающих меня к молчанию. Но я принимаю участие в этом бедном создании и питаю к ней глубокое уважение. Ее жизнь была сплошным самоотвержением и подвигом. Я не могу думать о ней, а тем более говорить без волнения. Пусть это волнение заменит то, что я бы мог сказать вам о ней, и позвольте мне с благодарностью поручить ее вашей доброте.
Он просто протянул руку бедной Флоре, но бедная Флора не могла принять ее просто, без таинственных ужимок и кривляний. Она как бы случайно покрыла ее концом своей шали, затем взглянула в окно и, заметив две приближающиеся фигуры, воскликнула с бесконечным восхищением:
– Папа! Молчите, Артур, ради бога! – и опустилась на стул, с поразительным искусством приняв вид барышни, близкой к обмороку от неожиданности и волнения чувств.
Между тем патриарх, сияя лысиной, тащился к конторе в кильватере Панкса. Панкс отворил перед ним дверь, прибуксировал его и сам стал на якорь в уголке.
– Я слышал от Флоры, – сказал патриарх с благосклонной улыбкой, – что она собирается навестить вас, собирается навестить вас. Вот я и вздумал тоже зайти, вздумал тоже зайти.
Благодушная мудрость, которой дышали эти слова (сами по себе незначительные), благодаря его голубым глазам, сияющей лысине, длинным белым кудрям производила сильное впечатление, точно в них сказывалось благороднейшее чувство, какое когда-либо воодушевляло лучшего из людей. Когда же он уселся в кресло, подставленное Кленнэмом, и сказал:
– Так вы взялись за новое дело, мистер Кленнэм? Желаю успеха, сэр, желаю успеха, – каждое слово его казалось подвигом добродетели.
– Миссис Финчинг сообщила мне, сэр, – сказал Артур, поблагодарив за любезное пожелание (вдова покойного мистера Финчинга протестовала жестом против употребления этой почтенной фамилии), – что она надеется доставить работу молодой белошвейке, которую вы рекомендовали моей матери. Я душевно благодарен ей за это.
Патриарх беспомощно повернул голову к Панксу, который тотчас оторвался от записной книжки и принял его на буксир.
– Вы вовсе не рекомендовали ее, – сказал Панкс. – Как могли вы рекомендовать, ведь вы ничего не знали о ней. Вам сообщили о ней, а вы передали другим, вот и все, что вы сделали.
– Да! – сказал Кленнэм. – Но это безразлично, так как она оправдала бы всякую рекомендацию.
– Вы очень рады, что она оказалась хорошей девушкой, – сказал Панкс, – но если бы она оказалась плохой, это была бы не ваша вина. Благодарить вас не за что и порицать было бы не за что. Вы не ручались за нее. Вы ничего не знали о ней.
– Так вы не знакомы ни с кем из ее родных? – спросил Артур, решив предложить вопрос наудачу.
– Не знаком ни с кем из ее родных? – повторил Панкс. – Как вы можете быть знакомы с кем-либо из ее родных? Вы никогда не слыхали о них. Как же вы можете быть знакомы с людьми, о которых никогда не слыхали, а? Разве это возможно?
Все это время патриарх ясно улыбался, благосклонно кивая или покачивая головой – смотря по тому, что требовалось.
– Что касается ручательства, – продолжил Панкс, – то вы ведь знаете, что такое ручательство. Лучшее ручательство – свой глаз. Возьмите хоть жильцов здешнего подворья. Они все готовы поручиться друг за друга, только позвольте им это. Но с какой стати позволять? Что за радость быть обманутым двумя людьми вместо одного! И одного довольно! Субъект, который не может уплатить, ручается за другого субъекта, который тоже не может уплатить, что тот может уплатить. Все равно как если бы субъект с деревянными ногами поручился за другого субъекта с деревянными ногами, что у того ноги настоящие. Из-за этого ни один ни другой не сделаются хорошими ходоками, а возни с четырьмя деревянными ногами гораздо больше, чем с двумя, когда вам не нужно ни одной. – Выпустив весь свой пар, мистер Панкс закончил свою речь.
Минутная пауза, наступившая за его словами, была прервана теткой мистера Финчинга, которая со времени своего последнего заявления сидела, выпрямившись, в состоянии каталепсии [42]. Теперь она заерзала в судороге, способной произвести потрясающее впечатление на нервы непосвященного, и в смертельном негодовании объявила:
– Вы не можете сделать головы с мозгом из медного набалдашника. Не могли бы сделать, когда был жив дядя Джордж, а когда умер – и подавно!
Мистер Панкс тотчас ответил со своим обычным хладнокровием:
– В самом деле, сударыня? Ей-богу, вы удивляете меня!
Несмотря на такое присутствие духа, заявление тетки мистера Финчинга произвело удручающее впечатление на всю компанию, так как, во-первых, слишком очевидно было, что под медным набалдашником подразумевалась злополучная голова Кленнэма, во-вторых, никто не знал, что это за дядя Джордж, кому он приходится дядей или какой зловещий призрак вызывается из могилы под этим именем.
Ввиду этого Флора заметила – впрочем, не без торжества и гордости своим наследством, – что тетка мистера Финчинга очень оживлена сегодня и что им пора уходить. Но тетка мистера Финчинга оказалась настолько оживленной, что приняла это заявление с неожиданным гневом и отказалась уходить, прибавив со многими оскорбительными выражениями, что если он (очевидно, подразумевая Кленнэма) намерен ее выгнать, то пусть вышвырнет ее за окно, и выразила настойчивое желание посмотреть, как он исполнит эту церемонию.
В этом затруднительном положении Панкс, ресурсы которого, по-видимому, были неистощимы, украдкой надел шляпу, украдкой выскользнул за дверь и украдкой вернулся обратно с искусственным румянцем на лице, точно несколько недель провел в деревне.
– Кого я вижу, – воскликнул он, ероша себе волосы от удивления, – вы ли это, сударыня? Как вы поживаетe, сударыня? У вас прекрасный вид. Как я рад вас видеть! Позвольте вашу руку, сударыня, не угодно ли вам пройтись со мной, прогулятья немножко?
