– Да, – сказала миссис Мердль, – он так занят и так необходим в Лондоне, что, я боюсь, ему не удастся вырваться. Он уже бог знает сколько лет не выезжал за границу. Вы, мисс Доррит, я полагаю, давно уже проводите за границей большую часть года?

– О да, – протянула Фанни с удивительной храбростью, – уже много лет.

– Я так и думала, – сказала миссис Мердль.

– Вы не ошиблись, – подтвердила Фанни.

– Во всяком случае, – продолжил мистер Доррит, – если мне не удалось познакомиться с мистером Мердлем по эту сторону Альп, то я надеюсь удостоиться этой чести по возвращении в Англию. Это честь, которая имеет в моих глазах особенно высокую цену.

– Мистер Мердль, – сказала миссис Мердль, с удивлением рассматривая Фанни в лорнет, – без сомнения, будет не меньше ценить честь знакомства с вами.

Крошка Доррит, по-прежнему задумчивая и одинокая среди окружавших ее лиц, приняла все это за чистые персики и призмы. Но когда ее отец после блестящего вечера у миссис Мердль завел речь за семейным завтраком о своем желании познакомиться с мистером Мердлем и посоветоваться с этим удивительным человеком насчет помещения своих капиталов, она начала думать, что слова отца имеют более серьезное значение, и с любопытством ожидала появления на горизонте этой яркой звезды.

В то время как воды Венеции и развалины Рима сияли на солнце для удовольствия семейства Доррит и воспроизводились во всех масштабах, стилях и степенях сходства карандашами бесчисленных туристов, фирма «Дойс и Кленнэм» действовала на подворье «Разбитые сердца», и громкий лязг железа раздавался там в течение долгих рабочих часов.

Младший компаньон тем временем поставил всю деловую часть на твердую почву, а старший, получив возможность заняться исключительно технической стороной, значительно поднял качество работы в мастерской. Как человек изобретательный, он, разумеется, должен был бороться со всевозможными препятствиями, испокон веку воздвигаемыми со стороны властей для этого рода государственных преступников, но ведь это только законная самозащита со стороны властей, так как принцип «как сделать дело» неизбежно является смертельным и непримиримым врагом принципа «как не сделать дела». На этом и основывается мудрая система, за которую зубами держится министерство околичностей, приглашая каждого изобретательного британского подданного изобретать на свою голову, мешая ему, ставя преграды, предоставляя мошенникам грабить его, затрудняя и обставляя ненужными формальностями и расходами практическое осуществление его мысли и в лучшем случае конфискуя его собственность после непродолжительного пользования, как будто изобретение равносильно уголовному преступлению. Эта система пользуется большой популярностью у Полипов и весьма резонно: изобретатель, если это действительно изобретатель, должен быть серьезным человеком, а Полипы ничего в мире так не боятся, как серьезных людей. И опять-таки весьма резонно: ведь если бы страна стала совершенно серьезно относиться к делу, ни один Полип, чего доброго, не усидел бы на месте.

Даниэль Дойс трезво относился к своему положению со всеми его тягостями и разочарованиями и спокойно работал ради самого дела. Кленнэм, разделяя его труды и заботы, был для него моральной поддержкой независимо от материальной помощи, и вскоре они сделались друзьями.

Но Даниэль Дойс не мог забыть своего главного изобретения, разработке которого посвятил столько лет. Да и нельзя было бы ожидать этого: если бы он мог так легко забыть его, то никогда бы его не сделал и не мог бы работать над ним так усердно и настойчиво. Так думал Кленнэм, видя иногда по вечерам, как он перебирал модели и чертежи и со вздохом откладывал их в сторону, бормоча себе в утешение, что мысль все-таки остается верной.

Не выразить сочувствия такому терпению и таким разочарованиям значило бы, по мнению Кленнэма, не исполнить обязанности компаньона. Мимолетный интерес к этому предмету, случайно пробудившийся у него благодаря сцене в дверях министерства околичностей, ожил теперь с новой силой. Он просил своего компаньона объяснить суть изобретения, приняв в соображение, что он не техник.

– Не техник? – удивился Дойс. – Вы были бы отличным техником, если бы захотели. У вас самая подходящая голова для этого.

– Но совершенно неподготовленная, к сожалению, – сказал Кленнэм.

– Не знаю, – возразил Дойс, – я бы так не сказал. Толковый человек, получивший общее образование и пополнявший его собственными усилиями, не может быть назван неподготовленным к чему бы то ни было. Я не люблю превращать науку в священнодействие. Я готов представить свою идею на суд всякому специалисту и неспециалисту, лишь бы он обладал теми качествами, на которые я указал.

– Во всяком случае, – сказал Кленнэм, – я получу (мы как будто расточаем друг другу комплименты, но ведь этого нет на самом деле) такое толковое объяснение, какое только можно желать.

– Ну, – сказал Дойс своим спокойным ровным голосом, – я постараюсь оправдать ваши надежды.

Он обладал способностью, которая часто встречается у таких людей, излагать свои мысли так же отчетливо и рельефно, как они рисовались в его уме. Его способ доказательства был так ясен, прост и последователен, что не мог привести ни к каким недоразумениям. Общее представление о нем как о мечтателе до смешного не вязалось с его точной, толковой манерой объяснять, осторожно водя пальцем по чертежу, терпеливо растолковывая затруднительные пункты, возвращаясь в случае надобности к уже объясненным и не подвигаясь дальше ни на шаг, пока слушатель не овладеет предыдущим. Скромность, с какой он умалчивал о себе самом, была так же замечательна. Он никогда не говорил: «Я открыл это приспособление», или: «Я изобрел эту комбинацию», а излагал так, как будто бы все изобретение создано божественным механиком, а он только нашел его. Столько в нем было скромности, спокойного убеждения в непреложности и неизменности вечных законов, на которых основывалось изобретение, и глубокого уважения к этим законам.

Не только в этот вечер, но и в течение нескольких последующих вечеров Кленнэм с восхищением следил за объяснениями Дойса. Чем больше он вникал в них, чем чаще взглядывал на седую голову, наклонившуюся над чертежами, на проницательные глаза, с любовью и удовольствием созерцавшие свое любимое детище, тем меньше молодая энергия Кленнэма мирилась с решением отказаться от всяких дальнейших попыток. Наконец он сказал:

– Дойс, в конце концов вы пришли к тому, что дело нужно похоронить вместе с другими такими же несчастными или начать все сызнова.

– Да, – ответил Дойс, – это все, чего я добился от лордов и джентльменов после двенадцатилетних хлопот.

– Хороши господа, нечего сказать! – с горечью заметил Кленнэм.

– Обыкновенная история! – заметил Дойс. – Я не могу считать себя мучеником, когда нас такая многочисленная компания.

– Бросить – или начать все сызнова? – пробормотал Кленнэм.

– Да, так обстоит дело, – подтвердил Дойс.

– В таком случае, друг мой, – воскликнул Кленнэм, вскакивая и хватая его огрубевшую от работы руку, – мы начнем все сызнова!

Дойс бросил на него тревожный взгляд и торопливо ответил:

– Нет-нет! Лучше бросить. Гораздо лучше бросить. Когда-нибудь моя идея осуществится. Я могу бросить дело. Вы забываете, добрейший Кленнэм, что я уже бросил его. Тут все кончено.

– Да, Дойс, – сказал Кленнэм, – кончено, поскольку это зависит от ваших усилий, но не от моих. Я моложе вас, я только мимоходом заглянул в это неоценимое учреждение и могу начать борьбу со свежими силами. Ладно, я попытаюсь. Вы можете заниматься своим делом. Я же прибавлю (это ничуть не затруднит меня) к моим занятиям хлопоты насчет вашего изобретения, и, пока не добьюсь чего-нибудь путного, вы не услышите от меня ни слова.

Даниэль Дойс долго не мог согласиться и всячески пытался убедить Кленнэма бросить это дело. Но, весьма естественно, он уступил наконец настояниям своего компаньона и сдался. Итак, Артур взялся за долгую и безнадежную работу: добиться толку от министерства околичностей.