– Altro!

– Что значит «Altro»? – спросил мистер Панкс.

– Хм… Это такой общий способ выражения, сэр, – ответила миссис Плорниш.

– Да? – сказал Панкс. Ну, altro вам, старина! Прощайте, altro!

Мистер Батист со свойственной ему живостью несколько раз повторил это слово; мистер Панкс повторил его еще раз со своим обычным пасмурным видом. С этого времени цыган Панкс стал частенько заглядывать на подворье «Разбитые сердца» по вечерам, возвращаясь домой. Он спокойно взбирался по лестнице, просовывал голову в дверь мистера Батиста и, убедившись, что он дома, говорил:

– Эй, старина! Altro!

На это мистер Батист с бесчисленными радостными кивками и улыбками отвечал:

– Altro, синьор. Altro! Altro! Altro!

После этого весьма лаконичного разговора мистер Панкс отправлялся своим путем с видом человека, который освежился и у которого стало легко на душе.

Если бы Артур Кленнэм не пришел к твердому решению не влюбляться в Милочку, его жизнь была бы исполнена терзаний и жестокой борьбы с собственным сердцем. Не последнюю роль играла бы при этом борьба между антипатией к мистеру Генри Гоуэну, доходившей почти до отвращения, и угрызениями совести, подсказывавшей, что подобное отношение к человеку является недостойным. Великодушная натура не склонна к сильным антипатиям и поддается им не без долгих колебаний, даже когда в них не участвует личное чувство; если же она замечает в основе своего недоброжелательства чисто личное раздражение, то чувствует себя несчастной.

Итак, мистер Гоуэн тревожил бы сердце Кленнэма и вспоминался бы ему чаще, чем другие, более приятные лица, если бы не вышеупомянутое весьма благоразумное решение. При данных же обстоятельствах мистер Гоуэн донимал главным образом Даниэля Дойса; по крайней мере, как-то так случалось, что мистер Дойс первый заводил о нем речь в дружеских беседах с Кленнэмом. Беседы происходили теперь довольно часто, так как компаньоны нанимали сообща часть обширного дома в одной из тихих старинных улиц Сити, близ Английского банка.

Мистер Дойс отправился на денек в Туикнем, Кленнэм остался дома. Мистер Дойс только что вернулся. Он заглянул в комнату Кленнэма, чтобы пожелать ему спокойной ночи.

– Войдите, войдите, – сказал Кленнэм.

– Я увидал, что вы заняты чтением, – произнес Дойс входя, – и не хотел вас беспокоить.

Если бы не решение, о котором столько раз упоминалось, Кленнэм не сумел бы рассказать, что такое он читает, ни разу не заглянув в книгу в течение целого часа, хотя она лежала перед ним открытой. Он быстро захлопнул ее.

– Здоровы ли они? – спросил он.

– Да, – ответил Дойс, – здоровы. Все здоровы.

У него была старая привычка, распространенная среди ремесленников, держать носовой платок в шляпе. Он достал его, отер лоб, медленно повторяя:

– Все здоровы. Мисс Минни выглядит лучше, чем когда-либо.

– Были еще какие-нибудь гости?

– Нет, никого.

– Как же вы проводили время вчетвером? – спросил Кленнэм весело.

– Нас было пятеро, – возразил его компаньон. – Был еще… как бишь его… он тоже был.

– Кто такой?

– Мистер Генри Гоуэн.

– А, да, конечно! – воскликнул Кленнэм с необычайной живостью. – Я и забыл о нем.

– Помните, – сказал Даниэль Дойс, – я говорил вам, что он бывает каждое воскресенье?

– Да, да, – подтвердил Кленнэм, – теперь я вспомнил.

Даниэль Дойс, продолжая вытирать лоб, упорно повторял:

– Да, он был там, он был там. О да, он был там. И его пес – он тоже был там.

– Мисс Мигльс очень привязана к… к его собаке, – заметил Кленнэм.

– Совершенно верно, – согласился Дойс. – Более привязана к собаке, чем я к человеку.

– Вы подразумеваете мистера?..

– Я подразумеваю Гоуэна, именно его, – сказал Дойс.

Наступила минутная пауза, которой Кленнэм воспользовался, чтобы завести часы.

– Может быть, вы слишком поспешны в своих суждениях, – сказал он. – Наши суждения, я говорю вообще…

– Конечно, – заметил Дойс.

– …зависят от самых разнообразных побуждений, которые почти без нашего ведома могут оказаться несправедливыми. Поэтому нужно быть крайне осторожным в своих приговорах. Например, мистер…

– Гоуэн, – спокойно вставил Дойс, которому почти всегда приходилось первому произносить это имя.

– …молод и хорош собой, общителен и боек, талантлив, видал свет. Трудно себе представить какую-нибудь объективную причину нерасположения к такому человеку.

– Для меня не трудно, Кленнэм, – возразил Дойс. – Он вносит тревогу, а в будущем, опасаюсь, внесет и горе в семью моего старого друга. Я вижу, что морщины на лице моего старого друга становятся тем резче, чем ближе он подходит к его дочери, чем чаще на нее смотрит. Словом, я вижу, что он ловит в свои сети милое и нежное создание, которое он никогда не сделает счастливым.

– Как можем мы знать, – спросил Кленнэм почти страдальческим тоном, – что он не сделает ее счастливой?

– Как можем мы знать, – возразил его компаньон, – что мир простоит еще сто лет? А между тем мы считаем это в высшей степени вероятным.

– Ну-ну, – сказал Кленнэм, – мы должны надеяться на лучшее и стараться быть если не великодушными (в данном случае это и не требуется), то справедливыми. Нельзя же осуждать его за то, что он пользуется успехом у той, кого поставил целью своих домогательств, как и от нее нельзя требовать, чтобы она не любила того, кто кажется ей достойным любви.

– Может быть, дорогой мой, – сказал Дойс, – что она слишком молода и избалованна, слишком доверчива и неопытна, чтобы разбираться в людях.

– Этому мы не в силах помочь, – заметил Кленнэм.

Даниэль Дойс с важностью покачал головой и сказал:

– Боюсь, что так.

– Стало быть, остается одно: помнить, что с нашей стороны неблаговидно осуждать его. Отзываться о нем дурно – жалкий способ отводить себе душу. Я, со своей стороны, решил воздержаться от этого.

– Я не так уверен в себе, – заметил Дойс, – и сохраняю за собой право бранить его. Но если я не уверен в себе, то уверен в вас, Кленнэм: знаю, какой вы беспристрастный и честный человек. Покойной ночи, друг и компаньон.

Они обменялись рукопожатиями, как будто в основе их разговора таилось что-то очень серьезное, затем расстались.

После этого они не раз навещали семью друга, и всегда при самом беглом напоминании о мистере Генри Гоуэне туча омрачала обыкновенно смеющееся лицо мистера Мигльса, как это было в день первой встречи Гоуэна с Кленнэмом, когда оба они появились в столовой. Если бы Кленнэм питал запретную страсть в своем сердце, этот период был бы для него истинной пыткой; при данных же обстоятельствах он, конечно, ничего особенного не чувствовал, ничего.

Равным образом, если б он укрывал в своем сердце эту запретную гостью, его молчаливая борьба с самим собой могла бы считаться до некоторой степени заслугой. Постоянные усилия не поддаться греху эгоистического преследования личных целей низкими и недостойными средствами, а действовать во имя высокого принципа чести и великодушия могли бы считаться некоторой заслугой. Решение посещать дом Мигльса, чтобы не доставить даже легкого огорчения его дочери, знавшей, что отец дорожит своим новым знакомством, могло бы считаться некоторой заслугой. Скромное сознание большего равенства лет и значительно больших личных преимуществ мистера Гоуэна могло бы считаться некоторой заслугой. Мужественная и спокойная твердость, проявлявшаяся во всем этом и многом другом, наружное спокойствие, несмотря на тяжкую душевную пытку, свидетельствовали бы о некоторой силе характера. Но после принятого им решения он, конечно, не испытывал ничего подобного, и описанное состояние духа не имело никакого значения.

Мистер Гоуэн, во всяком случае, не имел никакого отношения к этому состоянию, было ли оно чьим-либо или ничьим. Он сохранял обычную ясность духа, как будто сама мысль о возможности каких-либо претензий со стороны Кленнэма казалась ему смешной и невозможной. Он относился к нему очень любезно и беседовал с ним очень дружелюбно, что само по себе (то есть в том случае, если б Кленнэм не вооружился благоразумным решением) могло доставить тому много неприятных минут.