Мистер Рогг понимал, что всякие увещевания бесполезны, но судороги в лице и зуд в ногах требовали облегчения, и он не мог удержаться от замечания.

– Я не возражаю, сэр, – сказал он, – я не спорю с вами. Я буду сообразоваться с вашими желаниями, сэр, но сделаю одно маленькое замечание.

Затем мистер Рогг изложил, не без многословия, существенные пункты своего замечания. Они заключались в следующем: весь город, даже, можно сказать, вся страна находится под первым впечатлением катастрофы, и озлобление против ее жертв будет очень сильно: те, кто не дался в обман, без сомнения, будут страшно негодовать на них за то, что они оказались такими недогадливыми; те же, кто дался в обман, без сомнения, найдут для себя извинения и оправдания, но только для себя, а не для других пострадавших, не говоря уже о том, что каждый отдельно пострадавший сумеет убедить себя, к своему великому негодованию, что он только следовал примеру других, и, стало быть, виноваты эти другие. Поэтому заявление Кленнэма, сделанное в такое время, без сомнения, навлечет на него целую бурю негодования и тем самым уничтожит возможность уступок со стороны кредиторов или соглашения между ними. Оно сделает его единственной мишенью ожесточенного перекрестного огня, который, конечно, погубит его.

На все эти соображения Кленнэм отвечал, что, даже признавая их справедливость, он не может и не хочет отказаться от своего решения публично оправдать своего компаньона. Ввиду этого он просил мистера Рогга приняться за дело не откладывая. Мистер Рогг принялся за дело, и Кленнэм, оставив для себя только книги, платье и небольшую сумму денег на расходы, отдал в распоряжение фирмы свой маленький личный капитал, хранившийся у банкира.

Объявление было сделано, и буря разразилась. Тысячи людей искали жертвы, на которую можно было бы наброситься, а эта публикация давала искомую жертву. Если уж посторонние люди были безжалостны в своем негодовании, то от потерпевших убытки вследствие крушения фирмы и вовсе нечего было ждать снисходительности. Негодующие письма, наполненные упреками, посыпались от кредиторов, и мистер Рогг, который ежедневно заседал за столом и читал эти письма, спустя неделю заметил Кленнэму, что опасается предписания об аресте.

– Я должен принять все последствия своих поступков, – сказал Кленнэм. – Предписание найдет меня здесь.

На другое утро, когда он явился на подворье «Разбитые сердца», миссис Плорниш, стоявшая у дверей коттеджа «Счастливый», с таинственным видом попросила его зайти к ним. Он исполнил ее просьбу и нашел в «Счастливом» мистера Рогга.

– Я поджидал вас. Если б я был на вашем месте, сэр, то не пошел бы в контору сегодня утром.

– Почему же, мистер Рогг?

– Их целых пять штук, насколько мне известно.

– Чем скорее, тем лучше, – сказал Кленнэм. – Пусть забирают меня сейчас.

– Да, – возразил мистер Рогг, загораживая ему дорогу к двери, – но послушайте, послушайте! Они заберут вас, мистер Кленнэм, не сомневайтесь, но послушайте. В подобных случаях почти всегда лезут вперед и поднимают шум самые ничтожные кредиторы. Так и тут дело идет о ничтожном долге, простое предписание королевского суда, и я имею основание думать, что вас заберут именно из-за него. Я бы не желал, чтоб меня забрали по такому предписанию.

– Почему же нет? – спросил Кленнэм.

– Я бы предпочел, чтоб меня забрали по серьезному иску, сэр, – сказал мистер Рогг. – Надо соблюдать приличия. Как ваш поверенный, я бы предпочел, чтоб вас забрали по предписанию какой-нибудь высшей судебной инстанции, если вы ничего не имеете против этого. Это гораздо эффектнее!

– Мистер Рогг, – сказал Кленнэм унылым тоном, – я желаю одного: чтобы это поскорей кончилось. Я пойду, и пусть будет что будет.

– Послушайте, сэр, – воскликнул мистер Рогг, – я приведу основательную причину! Все другое – дело вкуса, но это основательная причина. Если вас заберут из-за пустяка, сэр, то попадете в Маршалси. А вы знаете, что такое Маршалси: теснота, духота, тогда как Королевская тюрьма…

Мистер Рогг взмахнул правой рукой, обозначая этим жестом избыток простора.

– Я бы предпочел Маршалси всякой другой тюрьме, – сказал Кленнэм.

– В самом деле, сэр? – возразил мистер Рогг. – Ну, значит, это тоже дело вкуса, и мы можем отправиться.

Он немножко обиделся, но вскоре успокоился. Они прошли на другой конец подворья «Разбитые сердца». Его обитатели особенно заинтересовались Артуром со времени его разорения, так как считали его теперь своим человеком. Многие смотрели на него из своих дверей и с чувством говорили друг другу, что он «совсем спекся». Миссис Плорниш и ее отец следили за ним со своего крыльца, сокрушенно покачивая головами.

Подходя к конторе, они не заметили никого из посторонних. Но когда они вошли, какой-то пожилой представитель закона, напоминавший заспиртованный препарат, проскользнул вслед за ними и заглянул в стеклянную дверь конторы, прежде чем мистер Рогг успел распечатать письмо.

– О! – сказал мистер Рогг, оглянувшись. – Как поживаете? Войдите! Мистер Кленнэм, это, кажется, тот самый джентльмен, о котором я упоминал.

Джентльмен объяснил, что цель его посещения – сущие пустяки, и затем предъявил предписание.

– Отправиться мне с вами, мистер Кленнэм? – вежливо спросил мистер Рогг, потирая руки.

– Благодарю вас, я лучше пойду один. Будьте добры, пришлите мне смену платья.

Мистер Рогг веселым тоном обещал исполнить его просьбу и пожал руку на прощание. Кленнэм и его провожатый спустились с лестницы, сели в первую попавшуюся карету и вскоре подъехали к старым воротам.

«Вот уж не думал, прости меня бог, что когда-нибудь попаду сюда таким образом», – подумал Кленнэм.

Мистер Чивери был дежурным, и юный Джон находился в сторожке, только что освободившись от дежурства или, наоборот, поджидая своей очереди. Оба так изумились, увидев, кто был новый арестант, как нельзя было ожидать от тюремщиков. Мистер Чивери-старший со сконфуженным видом пожал Кленнэму руку и сказал:

– Не помню, сэр, чтобы я когда-нибудь был так мало рад вас видеть.

Мистер Чивери-младший, более сдержанный, вовсе не пожал ему руки; он стоял и смотрел на него с таким странным нерешительным выражением, что даже Кленнэм не мог не заметить этого, хотя ему было совсем не до того. Спустя мгновение юный Джон скрылся в тюрьме.

Зная, что придется подождать несколько времени в сторожке, Кленнэм уселся в углу, достал из кармана письма и сделал вид, что читает их. Это не помешало ему заметить с благодарностью, как мистер Чивери выпроводил из сторожки арестантов, как сделал кому-то знак ключом, чтобы тот не входил, как выталкивал локтем других и вообще старался всячески облегчить положение Кленнэма.

Артур сидел потупившись, вспоминая о прошлом, раздумывая о настоящем, не останавливаясь ни на том ни на другом, когда чья-то рука дотронулась до его плеча. Это был юный Джон.

– Теперь мы можем идти, – сказал он.

Когда они вошли за внутреннюю железную решетку, юный Джон повернулся к нему и сказал:

– Вам нужна комната. Я приготовил для вас.

– Сердечно вам благодарен.

Юный Джон снова повернулся и повел его знакомым путем по знакомой лестнице в знакомую комнату. Артур протянул ему руку. Юный Джон взглянул на нее, взглянул на него сердито, надулся, кашлянул и сказал:

– Не знаю, могу ли я. Нет, не могу. Но я думал, что вам приятно будет поместиться в этой комнате, и приготовил ее для вас.

Кленнэм удивился этому странному поведению, но когда юный Джон ушел (он ушел немедленно), удивление уступило место другим чувствам, которые эта пустая комната возбудила в его измученной душе: воспоминаниям о милом, кротком существе, когда-то освещавшем ее своим присутствием. Ему так горько было ее отсутствие в эту тяжкую минуту, так недоставало ее ласкового, любящего лица, что он отвернулся к стене и зарыдал, воскликнув: «О моя Крошка Доррит!»

День выдался ясный, и Маршалси совсем затихла под знойными лучами солнца. Артур Кленнэм опустился в кресло, такое же полинялое, как сами должники, и задумался.