Кленнэм, однако, высказал все, что хотел сказать, и, увидев, что Панкс немного успокоился, стиснул ему руку и прибавил:

– Слепые ведут слепых, Панкс! Слепые ведут слепых! Но Дойс, Дойс, Дойс, мой разоренный компаньон!

Он снова упал головой на стол. Некоторое время длилось молчание, и Панкс опять первый нарушил его:

– Не ложился в постель, сэр, с тех пор как это началось. Где только не был: надеялся, нельзя ли спасти хоть крохи. Все напрасно. Все погибло. Все пошло прахом!

– Знаю, – сказал Кленнэм, – слишком хорошо знаю.

Мистер Панкс ответил на это стоном, исходившим, казалось, из самых недр его души.

– Не далее как вчера, Панкс, – сказал Артур, – не далее как вчера, в понедельник, я окончательно решился продать, реализовать акции.

– Не могу сказать этого о себе, сэр, – ответил Панкс. – Но удивительно, как много людей продали бы акции, по их словам, именно вчера из всех трехсот шестидесяти пяти дней в году, если бы не было поздно.

Его фырканье, обыкновенно казавшееся таким смешным, звучало теперь трагичнее всякого стона, и весь он с головы до ног был такой несчастный, растерзанный, растрепанный, что мог бы сойти за подлинный, но сильно запачканный эмблематический портрет самого горя.

– Мистер Кленнэм, вы поместили… все состояние?

Он запнулся перед двумя последними словами и выговорил их с большим трудом.

– Все.

Мистер Панкс снова вцепился себе в волосы и дернул их с таким ожесточением, что вырвал несколько клочьев. Посмотрев на них с выражением безумной ненависти, он спрятал их в карман.

– Мой путь ясен, – сказал Кленнэм, утерев несколько слезинок, медленно катившихся по его лицу. – Я должен исправить свои грехи насколько могу. Я должен восстановить репутацию моего несчастного компаньона. Я не должен оставлять для себя ничего. Я должен уступить нашим кредиторам хозяйские права, которыми злоупотребил, и посвятить остаток дней моих исправлению моей ошибки – или моего преступления, – насколько это возможно.

– Нельзя ли как-нибудь обернуться, сэр?

– И думать нечего. Никак не обернешься, Панкс. Чем скорее я передам дело в другие руки, тем лучше. На этой неделе предстоят платежи, которые все равно приведут к катастрофе через несколько дней, если бы даже мне удалось отсрочить их, сохранив в тайне то, что мне известно. Я всю ночь думал об этом: остается только ликвидировать дело.

– Но вы один не справитесь, – сказал Панкс, лицо которого покрылось потом, как будто все пары, которые он выпускал, тотчас же сгущались в капли. – Возьмите в помощники какого-нибудь юриста.

– Пожалуй, это будет лучше.

– Возьмите Рогга.

– Дело это не особенно сложное. Он исполнит его не хуже всякого другого.

– Так я притащу к вам Рогга, мистер Кленнэм.

– Если вас не затруднит. Я буду вам очень обязан.

Мистер Панкс немедленно нахлобучил шляпу и запыхтел в Пентонвиль. Пока он ходил за Роггом, Артур ни разу не поднимал головы от стола и все время оставался в той же позе. Мистер Панкс привел с собой своего друга и советника по юридическим вопросам, мистера Рогга. По пути мистер Рогг имел немало случаев убедиться, что мистер Панкс пребывает в расстроенных чувствах, и потому решительно отказался приступить к деловому совещанию, пока этот последний не уберется вон. Мистер Панкс, совершенно убитый и покорный, повиновался.

– В таком же приблизительно состоянии была моя дочь, когда мы предъявили иск Баукинсу о нарушении обещания жениться, в котором она была истицей, – заметил мистер Рогг. – Он слишком сильно и непосредственно заинтересован в этом деле. Он не в силах совладать со своими чувствами. В нашей профессии нельзя иметь дело с человеком, который не в силах совладать со своими чувствами. – Снимая перчатки и укладывая их в шляпу, он раза два взглянул искоса на Кленнэма и заметил сильную перемену в его наружности. – С сожалением замечаю, сэр, – сказал он, – что вы тоже поддаетесь своим чувствам. Пожалуйста, пожалуйста, не делайте этого. Несчастье, может быть, велико, но следует смотреть ему прямо в лицо.

– Если бы я потерял только свои собственные деньги, мистер Рогг, – ответил Кленнэм, – то был бы гораздо спокойнее.

– В самом деле, сэр? – сказал мистер Рогг, с веселым видом потирая руки. – Вы удивляете меня. Это странно, сэр. Вообще говоря, опыт показал мне, что люди особенно дорожат своими собственными деньгами. Я встречал людей, которые ухлопывали солидные суммы чужих денег и переносили это несчастье мужественно, очень мужественно.

С этим утешительным замечанием мистер Рогг уселся на стул около стола и приступил к делу.

– Теперь, мистер Кленнэм, с вашего позволения, займемся делом. Посмотрим, как оно обстоит. Вопрос тут очень простой, обыкновенный, прямой, подсказанный здравым смыслом вопрос: что мы можем сделать для себя?

– Этот вопрос не имеет смысла для меня, мистер Рогг, – сказал Артур. – Вы с самого начала впадаете в недоразумение. Мой вопрос, что могу я сделать для моего компаньона, насколько могу я исправить нанесенный ему ущерб.

– Знаете, сэр, – возразил мистер Рогг убедительным тоном, – я боюсь, что вы до сих пор даете слишком много воли своим чувствам. Мне не нравится слово «исправить». Простите меня, но я еще раз позволю себе предостеречь вас: не давайте воли своим чувствам.

– Мистер Рогг, – сказал Кленнэм, не желая отступаться от своего решения, к удивлению мистера Рогга, который не ожидал такого упорства от человека в отчаянном положении, – насколько я могу понять, вы не одобряете принятого мной решения. Если это обстоятельство отбивает у вас охоту взяться за мое дело, очень жаль, но я буду искать другого помощника. Во всяком случае, я должен предупредить вас, что спорить со мной об этом совершенно бесполезно.

– Очень хорошо, сэр, – ответил мистер Рогг, пожимая плечами. – Очень хорошо, сэр. Раз дело должно быть сделано кем-нибудь, то пусть оно будет сделано мной. Вот принцип, которого я держался в деле против Баукинса. Того же принципа держусь я и в других делах.

После этого Кленнэм объяснил мистеру Роггу свой взгляд на это дело. Он сказал мистеру Роггу, что его компаньон – человек прямодушный и чистосердечный и что во всех своих действиях он, Кленнэм, руководился уважением к характеру и чувствам своего компаньона. Он сообщил, что его компаньон находится за границей по одному важному делу и что это обстоятельство тем более побуждает его, Кленнэма, принять на себя всю ответственность за необдуманный поступок и публично освободить своего компаньона от всякой ответственности, так как малейшее подозрение, набрасывающее тень на его честность и порядочность, может помешать успешному окончанию этого предприятия. Он заявил мистеру Роггу, что единственное удовлетворение, которое он может дать, – это снять со своего компаньона всякую моральную ответственность и объявить публично и без оговорок, что он, Артур Кленнэм, по собственной воле и вопреки предостережению своего компаньона, поместил оборотный капитал фирмы в дутые предприятия, которые недавно лопнули; что его компаньон более, чем кто-либо, оценит это удовлетворение, и что с этого удовлетворения и нужно начать. С этой целью он намерен напечатать объявление, уже составленное им, и не только распространить его среди тех, кто имел дела с фирмой, но и опубликовать в газетах. Одновременно с этой мерой (слушая о ней, мистер Рогг только ежился и гримасничал, переминаясь, точно у него зудели ноги) он напишет ко всем кредиторам фирмы письма, в которых торжественно снимет ответственность со своего компаньона; сообщит, что дела фирмы приостанавливаются, пока он не уяснит себе, какого удовлетворения требуют кредиторы, и не спишется со своим компаньоном, и в заключение смиренно предоставит себя в их, кредиторов, распоряжение. Если, убедившись в невиновности его компаньона, кредиторы согласятся на сделку, которая даст возможность фирме продолжать свои операции, то он уступает свой пай в виде вознаграждения за причиненные затруднения и убытки компаньону, а сам будет просить позволения остаться при мастерской в качестве клерка на самом маленьком жалованье.