Однажды, подняв таким образом глаза, он заметил женскую шляпку, взбиравшуюся по лестнице. За этим необычайным явлением показалась другая шляпка. Вскоре он убедился, что первая находилась на голове тетки мистера Финчинга, а вторая – на голове Флоры, которая, по-видимому, с большим трудом подталкивала свое наследство по крутой лестнице.

Артур, хотя и не особенно восхищенный при виде этих посетительниц, выскочил из конторы и помог им пробраться по мастерской. Это было тем более кстати, что тетка мистера Финчинга, уже споткнувшись о какой-то механизм, угрожала паровой машине своим окаменелым ридикюлем.

– Господи, Артур… мне следовало сказать – мистер Кленнэм, это гораздо приличнее, мы насилу добрались сюда, и я просто не понимаю, как мы спустимся обратно без спасательной лестницы: тетка мистера Финчинга все время скользит и все себе переломает, а вы думаете только о ваших машинах и литье, и ничего нам не сказали.

Флора выпалила это, задыхаясь. Тем временем тетка мистера Финчинга потирала зонтиком свои почтенные лодыжки и бросала кругом мстительные взоры.

– Как это нелюбезно – ни разу не зайти к нам с того дня, хотя, конечно, в нашем доме нет ничего привлекательного для вас и вы были в гораздо более приятном обществе; хотелось бы мне знать, хороша ли она и черные у нее глаза или голубые, хотя я не сомневаюсь, что она представляет полнейший контраст со мной; мне очень хорошо известно, как я подурнела, и понятно, что вы преданы ей; ах, не обращайте внимания на мои слова, Артур, я сама не знаю, что говорю.

Тем временем он придвинул к ним два стула, стоявших в конторе. Опустившись на свой, Флора одарила его своим прежним взглядом.

– Подумать только: Дойс и Кленнэм, – продолжила Флора. – Кто такой этот Дойс? Без сомнения, восхитительный человек, быть может, женатый, и, может быть, у него есть дочь, – правда, есть? Тогда все объясняется: понятно, почему вы вступили с ним в компанию, не говорите ни слова. Я знаю, что не вправе заводить речь о золотых цепях, которые когда-то были выкованы, а теперь разбиты.

Флора нежно дотронулась до его руки и проговорила:

– Дорогой Артур… сила привычки; мистер Кленнэм – гораздо деликатнее и более подходит к существующим обстоятельствам… Я должна извиниться за это вторжение, но я думала, что память о прежних временах, давно минувших и невозвратимых, дает мне право явиться с теткой мистера Финчинга поздравить вас и пожелать вам всего хорошего. Здесь гораздо лучше, чем в Китае, и гораздо ближе, хотя и несколько выше.

– Я очень рад видеть вас, – сказал Кленнэм, – и душевно благодарен вам, Флора, за память обо мне.

– Не могу сказать того же о себе, – ответила Флора, – я бы могла двадцать раз умереть и быть похороненной, прежде чем вы вспомнили бы обо мне, но все-таки хочу сделать одно последнее замечание, одно последнее объяснение…

– Дорогая миссис Финчинг… – с тревогой перебил Артур.

– О, зачем это неприятное имя? Говорите – Флора!

– Флора, к чему расстраивать себя объяснениями? Уверяю вас, никаких объяснений не нужно. Я удовлетворен, совершенно удовлетворен.

Тут произошло небольшое отклонение от хода событий благодаря тетке мистера Финчинга, изрекшей следующее неумолимое и зловещее заявление:

– На Дуврской дороге есть столбы, указывающие мили!

Она выпалила этот снаряд с такой неумолимой ненавистью ко всему роду человеческому, что Кленнэм решительно не знал, как ему защищаться, тем более что и без того был смущен визитом этой почтенной леди, очевидно питавшей к нему крайнее отвращение. Он только растерянно смотрел на нее, между тем как она сидела, пылая злобой и негодованием и уставившись куда-то вдаль. Впрочем, Флора приняла ее замечание как нечто вполне уместное и громко заметила, что тетка мистера Финчинга очень остроумна. Поощренная ли комплиментом или своим пламенным негодованием, эта знаменитая женщина прибавила: «Пусть-ка он попробует» – и резким движением окаменелого ридикюля (вещь обширных размеров и ископаемого вида) дала понять, что Кленнэм – именно та злополучная личность, к которой обращен этот вызов.

– Я хотела сказать, – продолжила Флора, – что хочу сделать одно последнее замечание, хочу дать одно последнее объяснение, что я и тетка мистера Финчинга никогда бы не решились беспокоить мистера Финчинга, когда он занимался делом в деловые часы; конечно, у вас не виноторговля, но дело – всегда дело, как бы его ни называли, и деловые привычки всегда одни и те же; пример – сам мистер Финчинг, который всегда надевал свои туфли, стоявшие на половике, аккуратно без десяти шесть вечера, а сапоги, стоявшие за каминной решеткой, – без десяти восемь утра в хорошую и дурную погоду; который, вероятно, покажется достаточным и Артуру (мистеру Кленнэму – гораздо приличнее, даже Дойсу и Кленнэму – гораздо деловитее).

– Пожалуйста, не оправдывайтесь, – сказал Артур, – я всегда рад вам.

– Очень любезно с вашей стороны, Артур… мистер Кленнэм, – всякий раз вспоминаю, когда уже поздно, вот что значит привычка навеки минувших дней, и, как справедливо замечено, что в тиши ночной, когда сон тяготеет над человеком, нежное воспоминание озаряет человека блеском прошлого; очень любезно, но боюсь – более любезно, чем искренно, потому что вступить в компанию по машинной части и не написать ни строчки, не послать карточку папе… не говорю – мне, потому что было время, но оно прошло, и суровая действительность… не обращайте внимания, я говорю бог знает что… это уж совсем не любезно, сами сознайтесь.

Флора, по-видимому, окончательно рассталась с запятыми, ее речь была еще бессвязнее и торопливее, чем в прошлый раз.

– Хотя, конечно, – тараторила она, – ничего другого и ожидать нельзя, да и нет причины ожидать, а если нет причины ожидать, то зачем и ожидать, и я вовсе не упрекаю вас или кого бы то ни было. Когда ваша мама и мой папа нанесли нам смертельный удар и разбили золотую чашу – я хочу сказать, а если не знаете, то ничего не потеряли, – когда они разбили золотую цепь, соединявшую нас, и повергли нас в пароксизмы слез, по крайней мере я чуть не задохнулась на диване; впрочем, все изменилось, и, отдавая руку мистеру Финчингу, я знала, что делаю, но ведь он был в таком отчаянии и унынии, намекал даже на реку, если только бальзам или что-то такое из аптеки и я не утешим его.

– Милая Флора, ведь мы уже решили этот вопрос! Вы совершенно правы.

– Понятно, что вы так думаете, – возразила Флора, – вы так холодно относитесь к этому… если б я не знала, что вы были в Китае, я бы подумала – на Северном полюсе. Дорогой мистер Кленнэм, вы во всяком случае правы, и я не могу вас упрекать, но относительно Дойса и Кленнэма мы услыхали только от Панкса, потому что здесь папина собственность, а не будь Панкса, мы так бы и не узнали никогда, я уверена.

– Нет-нет, не говорите этого.

– Что за глупости – не говорить этого, Артур («Дойс и Кленнэм» – это проще и не так трудно для меня, как «мистер Кленнэм»), – когда я это знаю и вы знаете и не можете отрицать.

– Но я отрицаю это, Флора. Я намеревался вскоре навестить вас.

– Ах, – сказала Флора, тряхнув головой, – полноте! – И снова одарила его прежним взглядом. – Как бы то ни было, когда Панкс сообщил нам об этом, я решила, что тетка мистера Финчинга и я должны пойти навестить вас, потому что, когда папа сказал мне о ней – это случилось раньше – и прибавил, что вы заинтересованы ею, то я сейчас же подумала, отчего же не пригласить ее вместо того, чтобы сдавать работу посторонним.

– Вы говорите о ней – перебил Артур, сбитый с толку, – то есть о тетке мистера Финчинга?..

– Господи, Артур («Дойс и Кленнэм» гораздо легче для меня), кто же слыхал когда-нибудь, чтоб тетка мистера Финчинга занималась шитьем и брала работу поденно!

– Брала работу поденно? Так вы говорите о Крошке Доррит?

– Ну конечно, о ней, – подхватила Флора, – и из всех странных имен, какие мне приходилось слышать, это самое странное, точно какая-нибудь дача с турникетом, или любимый пони, или щенок, или птица, или что-нибудь из семенной лавки, что сажают в саду или в цветочном горшке.