Попугай снова заорал, и на этот раз так выразительно, что миссис Мердль не нужно было заканчивать фразу.

– Так как сестра ваша, – продолжила она, обращаясь к Крошке Доррит, – просит меня сообщить, при каких обстоятельствах (делающих ей большую честь) возникло наше личное знакомство, то я не считаю возможным отвергнуть ее законную просьбу. У меня (я вышла за первого мужа в очень молодых годах) есть сын двадцати двух или двадцати трех лет.

Фанни поджала губы и бросила торжествующий взгляд на сестру.

– Сын двадцати двух или двадцати трех лет. Он немножко легкомыслен – общество мирится с этим в молодых людях – и крайне впечатлителен. Быть может, он унаследовал этот недостаток. Я сама крайне впечатлительна от природы. Самое нежное создание. Мои чувства могут вспыхнуть почти мгновенно. – Все это она говорила ледяным тоном, совсем забыв о сестрах, а вращаясь, по-видимому, в какой-то абстракции общества. Для этого же собеседника она время от времени поправляла платье или изменяла позу на оттоманке.

– Итак, он крайне впечатлителен. Это не было бы несчастьем, если бы мы находились в естественном состоянии, но мы не находимся в естественном состоянии. Я первая скорблю об этом, и более, чем кто-либо, потому что я дитя природы, хотя принуждена скрывать это. Общество давит нас, повелевает нами… Птица, успокойся!

Попугай разразился неистовым хохотом, подергав своим крючковатым носом прутья клетки и полизав их своим черным языком.

– Вряд ли нужно напоминать особе с таким здравым умом, с такой обширной опытностью, с такими утонченными чувствами, как вы, – продолжала миссис Мердль из своего малинового с золотом гнездышка, приставляя к глазам лорнет, чтобы освежить в своей памяти представление о той, к которой обращалась, – что сцена нередко оказывает чарующее влияние на молодых людей с таким характером. Говоря «сцена», я подразумеваю подвизающихся на ней особ женского пола. Итак, когда я услышала, будто мой сын очарован танцовщицей, я предположила, что речь идет о танцовщице из оперы, – обычное место очарования для молодых людей из общества.

Она погладила свои белые руки, теперь уже внимательно наблюдая за обеими сестрами, причем кольца звякнули с сухим резким звуком.

– Как известно вашей сестре, узнав, о каком театре идет речь, я была очень удивлена и огорчена. Но когда я узнала, что ваша сестра, отвергнув искательства моего сына (должна прибавить: самым неожиданным образом), довела его до того, что он предложил ей руку, моими чувствами овладело глубочайшее отчаяние… горькое.

Осторожным движением пальца она привела в порядок левую бровь.

– В этом расстроенном состоянии, которое может быть понятно только матери, принадлежащей к обществу, я решилась сама идти в театр и лично объясниться с этой танцовщицей. Я познакомилась с вашей сестрой. Я убедилась, к своему удивлению, что она во многих отношениях не соответствует моим ожиданиям; в особенности поразило меня известное – как бы это сказать? – известное чувство семейной гордости, с которым она меня встретила. – Миссис Мердль улыбнулась.

– Я сказала вам, сударыня, – заметила Фанни покраснев, – что, несмотря на свое низкое положение, смею думать, что моя семья ничуть не уступает вашей, и полагаю, что мой брат согласится со мной и не найдет ничего особенно лестного в предполагаемом вашим сыном браке.

– Мисс Доррит, – сказала миссис Мердль, окинув ее в лорнет ледяным взглядом, – исполняя вашу просьбу, я только что хотела сказать то же самое вашей сестре. Очень вам обязана за то, что вы так хорошо запомнили свои слова и предупредили меня. Я, – продолжила она, обращаясь к Крошке Доррит, – в ту же минуту (я крайне впечатлительное существо) сняла с руки браслет и попросила вашу сестру позволить мне надеть его на ее руку, в порыве восхищения убедившись, что наши мнения с ней до такой степени сходятся. (Действительно, эта дама купила по дороге дешевый блестящий браслет, имея в виду подкуп.)

– И я сказала вам, миссис Мердль, – продолжила Фанни, – что мы можем быть несчастны, но не вульгарны.

– Кажется, эти самые слова, мисс Доррит, – согласилась миссис Мердль.

– И я сказала вам, миссис Мердль, – продолжила Фанни, – что если вы вздумаете говорить мне о высоком положении вашего сына в обществе, то я отвечу, что вы, по всей вероятности, заблуждаетесь насчет моего происхождения и что положение моего отца даже в том обществе, где он теперь вращается (каком именно, про то я знаю), гораздо выше обычного уровня и признано всеми.

– Совершенно верно, – подтвердила миссис Мердль. – Изумительная память.

– Благодарю вас, сударыня. Не будете ли вы добры досказать моей сестре остальное?

– Досказать остается немного, – ответила миссис Мердль, обозревая всю ширину своей груди, необходимую для вмещения всей бесчувственности, – но это немногое делает честь вашей сестре. Я изложила вашей сестре обстоятельства данного случая: невозможность признания обществом, в котором вращаемся мы, общества, в котором вращается она (хотя, без сомнения, очаровательного в своем роде), и как результат этого – крайне двусмысленное положение семьи, которую она ставит так высоко и к которой мы принуждены будем относиться свысока, с пренебрежением и отвращением. Словом, я обращалась к похвальной гордости вашей сестры.

– Пожалуйста, скажите моей сестре, миссис Мердль, – сказала Фанни обиженным тоном, тряхнув своей легкой воздушной шляпкой, – что я уже имела честь заявить вашему сыну, что мне не о чем разговаривать с ним.

– Да, мисс Доррит, – согласилась миссис Мердль, – мне, может быть, следовало упомянуть об этом раньше. Но я была слишком поглощена воспоминанием о тех жестоких минутах, когда боялась, что он будет упорствовать и вы, пожалуй, найдете, о чем с ним разговаривать. Я также сообщила вашей сестре (я обращаюсь опять к непрофессиональной мисс Доррит), что мой сын не получит ничего в случае такого брака, останется нищим (я упоминаю об этом только как о факте, для полноты рассказа, но отнюдь не предполагала, что он может повлиять на вашу сестру, если не говорить о том законном и разумном влиянии, которое в нашем искусственном обществе на всех нас оказывают подобные соображения). Наконец, после многих возвышенных заявлений со стороны вашей сестры, мы убедились, что никакой опасности нет, и ваша сестра была так любезна, что позволила мне вручить ей в знак признательности записочку к моей портнихе.

Крошка Доррит, видимо, огорчилась и смущенно взглянула на Фанни.

– А также, – продолжила миссис Мердль, – обещала доставить мне удовольствие видеть ее у меня, после чего мы расстались в наилучших отношениях. Затем, – прибавила миссис Мердль, оставляя свое гнездышко и положив что-то в руку Фанни, – мисс Доррит позволит мне пожелать ей всего хорошего и выразить, как умею, мою благодарность.

Сестры встали и очутились перед клеткой с попугаем, который, откусив от сухаря, выплюнул его и, точно издеваясь над ними, пустился в пляс, изгибаясь всем телом, и, держась за жердочку ногами, внезапно перевернулся вниз головой и высунул из золотой клетки свой крепкий клюв и черный язык.

– Прощайте, мисс Доррит, всего хорошего, – сказала миссис Мердль. – Если бы только мыслимо было создать золотой век или что-нибудь в этом роде, я первая порадовалась бы возможности водить знакомство со многими очаровательными и талантливыми особами, которые ныне остаются чуждыми для меня. Более примитивное состояние общества было бы отрадой для меня. Когда я была маленькой, то, помню, мы учили стихотворение, что-то о бедном индейце, именно что-то такое! О, если бы несколько тысяч человек, составляющих общество, могли превратиться в индейцев! Я бы первая пошла на это, так как, живя в обществе, мы, к несчастью, не можем превратиться в индейцев… До свидания!

Сестры спустились по лестнице, с пудрой впереди, пудрой позади, старшая надменно, младшая робко, и, наконец, выбрались на ненапудренную Харли-стрит, недалеко от Кавендиш-сквер.

– Ну? – сказала Фанни, когда они прошли несколько шагов молча. – Что же ты скажешь, Эми?