Слова падают тяжело, одно за другим. Я стою, сжимая костыли, и чувствую, как внутри всё снова начинает ломаться. Он даже не видит, чего мне стоило просто дойти до двери.

— Убери это от себя, — бросает он напоследок, уже отворачиваясь. — Смотреть противно.

Он уходит, хлопнув дверью так, что по стенам идёт дрожь. А я остаюсь стоять посреди коридора, с болью в теле и пустотой внутри.

Я делаю ещё несколько шагов, почти на автомате, и иду в детскую. Сердце колотится, дыхание сбивается, руки дрожат, но когда я вижу сына в кроватке, всё вокруг будто отступает. Я осторожно опускаюсь в кресло, впервые сижу вот так, не на кровати, не лёжа, а по‑настоящему. И впервые сама беру его на руки.

Он тёплый. Живой. Настоящий.

Он смотрит на меня так внимательно, будто узнаёт. Я близко‑близко вижу его лицо, его черты. Длинные ресницы, светлые волосы, маленький нос, мягкие губы. Он невероятно красивый. И вдруг меня будто прошивает — он совсем не похож на Рамзана. Ни взглядом, ни выражением лица.

И в этот момент я понимаю, на кого он похож.

На Касима.

Это приходит не сразу, но как только мысль оформляется, я уже не могу её отогнать. Та же форма глаз. То же спокойное, глубокое выражение. Та же светлость, мягкость, которая всегда была в нём и так раздражала меня раньше.

Касим… Старший брат Рамзана. Тот, кто всегда смотрел на меня слишком пристально. Кто говорил слишком прямо. Кто напрягал меня своим вниманием, своим присутствием. Я никогда не чувствовала рядом с ним покоя — он давил, раздражал, выбивал почву из‑под ног. Когда он уехал в Москву сразу после нашей свадьбы, я тогда искренне благодарила Всевышнего. Благодарила за то, что он не живёт с нами, что я больше не вижу его взгляд, не слышу его голоса.

И вот теперь я держу на руках своего сына… и вижу в нём его черты.

Это пугает. И почему‑то греет одновременно.

Я прижимаю малыша к груди, целую его макушку, вдыхаю его запах и чувствую, как боль внутри меня отступает. Он тихо вздыхает, прижимается ко мне, будто искал именно этого. Не Аду. Не Рамзана. Меня.

— Ты мой самый красивый, — шепчу я, поглаживая его маленькие пальчики. — Самый любимый, самый родной…

Он тихонько улыбается, и на его пухлых щёчках появляются очаровательные ямочки. Я не могу отвести глаз от его личика: густые светлые волосики мягко торчат в разные стороны, носик аккуратный, губки чуть приоткрыты, будто он хочет что-то сказать. Он одет в белый мягкий костюмчик с маленькими голубыми облачками — такой нежный и уютный, что его хочется постоянно гладить и целовать.

Малыш забавно хмурит бровки, будто размышляет о чём-то очень серьёзном, а потом неожиданно радостно агукает, и у меня сердце тает от этого звука. Он такой светлый, тёплый, совсем не похожий на Рамзана, словно вся его суровость и холодность обошли сына стороной. Он смотрит на меня своими большими глазами, улыбается так открыто и доверчиво, что мне кажется — я готова сидеть здесь целую вечность, только чтобы видеть эту улыбку.

Он снова что-то агукает, тянет ко мне ручки, ловит пальцем мой палец и крепко сжимает, будто боится, что я сейчас исчезну. От этой хватки у меня сразу становится теплее внутри, исчезают все сомнения и страхи. Я больше не чувствую боли, не думаю о том, что было и что ждёт впереди. Сейчас есть только мы вдвоём — я и мой малыш, который так долго ждал, чтобы я наконец взяла его на руки.

Я целую его мягкую, пахнущую молоком щёчку, и он снова тихо смеётся, прижимаясь ко мне ещё крепче, как будто хочет запомнить это мгновение навсегда.

И я знаю — это самое важное, самое дорогое, что у меня есть.

Я долго собираюсь с силами, прежде чем снова взять костыли и подняться с кровати. Они стоят рядом, прислонённые к тумбочке, и каждый раз, когда я на них смотрю, внутри поднимается волна стыда и злости. Я ненавижу их. Ненавижу за то, что они мне нужны. За то, что без них я сейчас никто — не жена, не хозяйка дома, а больное тело, которое мешает всем вокруг.

Физиотерапевт говорил жёстко, без жалости: если не начну вставать сейчас, потом будет ещё сложнее. Что тело запоминает неподвижность. Что страх сильнее боли. И что если я буду ждать, пока станет «не больно», я не встану никогда. Его слова пугают меня больше, чем сами движения. Остаться лежать навсегда — вот что по‑настоящему страшно.

Я медленно сажусь на край кровати. Внизу живота сразу тянет так, что темнеет в глазах. Я замираю, считаю вдохи, жду, пока волна боли чуть отступит. Потом осторожно беру костыли, опираюсь на них и встаю. Ноги дрожат, тело будто не моё, чужое, тяжёлое. Я делаю первый шаг — короткий, неловкий. Второй. Сердце колотится, дыхание сбивается, но я стою. Я иду.

Я хочу дойти до кухни сама. Просто дойти. Просто налить себе воды. Без помощи. Без взглядов. Без жалости.

Коридор кажется длинным и непривычным. Дом — чужим. Я не ходила по нему так давно, что он будто отвык от меня. Стены холодные, свет режет глаза. Я почти дохожу до поворота, когда слышу голоса.

Дверь комнаты, в которой сейчас спит Рамзан, приоткрыта. Я останавливаюсь машинально, даже не сразу понимая почему. А потом до меня доходят слова.

— Я же говорил тебе быть осторожнее, — шёпот Рамзана раздражённый, резкий. — Она может увидеть. Зачем ты это делаешь?

У меня внутри всё обрывается.

— Да перестань ты, — отвечает Ада легко, почти весело. — Она же почти не ходит. Даже если встанет, далеко не дойдёт.

Мне кажется, что пол уходит из‑под ног. Я хватаюсь за стену, чтобы не упасть. В ушах шумит, сердце бьётся так громко, что я перестаю слышать собственное дыхание.

Это не может быть правдой.

Мне показалось.

Я неправильно поняла.

Зять не может так разговаривать со свояченицей.

Зять не может закрываться с ней в комнате.

Зять не может бояться, что «она увидит».

Я стою, прижатая к стене, и не могу сделать ни шага. Тело не слушается. Голова будто отключается, оставляя только гул и пульсацию в висках.

Дверь резко открывается.

На пороге появляется Ада.

Распущенные волосы, чуть растрёпанные, как после сна. Платье поправляет на ходу. И на плечах у неё — мой кардиган. Мой. Тот самый, в котором я раньше ходила по дому, в котором встречала Рамзана с работы, и который он так любил.

Мир на секунду сужается до этой детали.

Ада вздрагивает, заметив меня. В её глазах мелькает удивление — короткое, мгновенное. Потом она собирается и улыбается. Спокойно. Уверенно. Так, будто всё в порядке.

— Аза? — говорит она мягко. — Ты почему здесь? Тебе же нельзя так много ходить.

Она делает шаг ко мне, будто хочет помочь.

— Почему на тебе мой кардиган? — спрашиваю я тихо.

Голос дрожит, но я держусь. Мне важно услышать ответ. Любой. Даже самый глупый.

Ада смотрит на себя, пожимает плечами и улыбается ещё шире.

— Ой, прости, — говорит она без тени смущения. — Я не хотела тебя будить, поэтому не спросила. Ты же почти не встаёшь, подумала, он тебе пока не нужен, а я замерзла.

В этот момент из комнаты выходит Рамзан.

Он смотрит на меня холодно, раздражённо, будто я застала его за чем‑то неприятным, но не постыдным — а просто неудобным.

— Ты что здесь делаешь? — бросает он. — Подслушиваешь?

Мне становится физически плохо. Ноги подкашиваются, и я сильнее вжимаю костыли в ладони.

— Я шла на кухню… — выдыхаю я. — Мне нужна была вода.

— Конечно, — усмехается он. — Вода. Не могла попросить? Или тебе нравится устраивать сцены?

— Я просто хотела сама, — шепчу я.

— Сама? — он смотрит на костыли и морщится. — Не смеши. Иди в комнату. Не хватало ещё, чтобы ты тут падала.

Он даже не смотрит на Аду. Даже не спрашивает, почему она была в его комнате. Будто это нормально. Будто так и должно быть.

И именно это ломает меня окончательно.

Если бы там не было ничего — он бы растерялся.

Если бы там не было ничего — он бы испугался.