— Ну и что? — мама произносит это спокойно, равнодушно, словно речь не обо мне, а о какой-то знакомой из соседней улицы. — Он мужчина, и это его право — взять вторую жену. Ты что, не знала, за кого замуж выходила?

Её голос холодный и спокойный, но глаза ещё холоднее. Я с трудом узнаю её — будто это не моя мама, а чужой, посторонний человек.

— Ты серьёзно сейчас? — шепчу я, пытаясь не сорваться на крик. — Он же мою родную сестру взял, мам! Ты понимаешь вообще, о чём говоришь?

Отец резко поднимает взгляд, в его глазах злость и раздражение:

— Прекрати сейчас же эту истерику. Ты не девочка уже, а мать семейства. Сколько можно ныть?

Я стискиваю край стола, ногти врезаются в дерево до боли. Сердце мечется в груди, как пойманная птица.

— Ныть? — повторяю я, давясь воздухом. — Вы реально не видите ничего страшного в том, что мой муж спал с моей сестрой, пока я месяц пролежала в постели, едва живая? Они у меня на глазах крутили роман, она мне улыбалась, брала на руки моего ребёнка, и после этого вы ещё смеете её оправдывать?

Мама пожимает плечами и отворачивается, словно тема уже утомила её:

— Никто никого не оправдывает. Просто он выбрал её, а не какую-то постороннюю женщину. Своя кровь всегда лучше чужой.

Эти слова разрывают меня изнутри, я не верю, что она говорит это обо мне, своей дочери.

— Своя кровь? — повторяю я, едва дыша. — Она приехала помогать мне, а вместо этого забрала у меня мужа! Ты считаешь это нормальным?

— Хватит! — отец бьёт ладонью по столу так сильно, что звенит посуда. Его взгляд ледяной, ни капли жалости. — Мужчина сам решает, кого хочет видеть рядом. Значит, ты сама виновата, что не смогла его удержать. Смирись с этим.

Я чувствую, как слёзы жгут глаза, но больше не могу их сдерживать.

— Смириться? — произношу я почти без голоса. — Смириться с тем, что они будут жить здесь, под одной крышей со мной? Вы хотите, чтобы я спокойно смотрела, как мой муж ложится в постель к моей младшей сестре? Нет уж, я уйду, не останусь тут ни секунды!

Мама смотрит на меня сурово, без малейшего сожаления:

— Уйдёшь? Куда? — голос её твёрдый и безжалостный. — Только попробуй. Сын останется здесь, с отцом. И его воспитывать будет твоя сестра. Хочешь, чтобы твоего ребёнка растила она?

От этих слов у меня перехватывает дыхание, мир вокруг словно рушится.

— Ты мне сейчас угрожаешь моим собственным ребёнком? — шепчу я с ужасом. — Мама, ты понимаешь, насколько это жестоко?

Отец медленно встаёт, глядя мне прямо в глаза:

— Это не жестокость, это правда. Решай сама: или терпишь, как нормальная женщина, или уходишь одна. Никто не позволит тебе опозорить нашу семью.

Я смотрю на маму в поисках хоть капли сочувствия, хоть искры тепла, но встречаю лишь холодную стену.

— Ты всегда слишком много себе позволяла, — тихо добавляет она. — Пора понять, что гордость до добра не доводит. Терпи и молчи — это удел женщины.

Меня начинает трясти от бессильной ярости и отчаяния. Я не могу поверить, что это моя семья, мои родные люди, которых я всегда считала поддержкой. Я поворачиваюсь и иду к выходу, ноги подкашиваются, а за спиной остаётся только равнодушная тишина. Никто не остановит меня, никто не защитит. Я осталась совсем одна против тех, кто должен был быть за меня до конца.

— Не волнуйся, родная, всё будет хорошо, — шепчет Ада, ласково покачивая моего сына на руках. — Я обо всём позабочусь. Смотри, какой он хороший… такой спокойный и красивый.

Я смотрю в потолок, не мигая, словно прикованная взглядом к этим белым липнинам. Вокруг меня густой туман боли и слабости, который не отпускает уже несколько дней. Любое движение причиняет мучительную, жгучую боль — внутри всё словно вспорото, будто кто-то забыл зашить меня до конца. «Месяц полного покоя», — сказали врачи, те самые, которые смотрели на мои слёзы и мольбы о кесаревом сечении и только раздражённо повторяли: «Сама родишь, нечего придумывать». Они не слушали, игнорировали, словно я была пустым местом, а потом просто ушли, бросив меня наедине с ужасом, кровью и собственной беспомощностью.

Ада снова тихо смеётся, целуя моего сына в лобик. Она здесь словно луч солнца, живая, лёгкая, полная сил. Красивая, ухоженная, с аккуратной причёской и свежим румянцем на щеках. Я даже представить не могу, что была когда-то такой же. Сейчас я лишь неподвижная оболочка, что-то не до конца живое и не до конца мёртвое.

— Он так похож на тебя, — улыбается она, глядя на младенца нежно и восхищённо. — Я думала, будет вылитый Рамзан, а у него твои губки, носик твой…

Имя мужа почему-то болезненно отзывается в сердце, но я молчу, стискивая зубы, чтобы не показать боль. Рамзан больше не смотрит на меня так, как раньше. Он заходит ко мне редко, стоит у дверей, словно боится подойти ближе. Как будто я прокажённая, как будто я — чужая женщина, а не его жена, которая только что подарила ему сына.

— Ада, — прошу я слабым, еле слышным голосом, — дай мне его, пожалуйста. Я так по нему скучаю.

Она сразу же подходит, осторожно и бережно перекладывая ребёнка мне на грудь. Я прижимаю его изо всех сил, словно это единственное, что держит меня на этой земле. Малыш тихо сопит, и его тёплое тельце немного успокаивает моё разрывающееся на части сердце.

— Родители очень не хотели меня отпускать, — вдруг говорит Ада, вздыхая с лёгкой улыбкой. — Представляешь, устроили целый скандал. Говорили, что люди скажут, если незамужняя девушка будет жить в доме сестры и зятя? Но я настояла. Я не могла оставить тебя одну, тебе ведь тяжело сейчас.

Она произносит это так просто, так легко, будто она не сделала ничего особенного, будто приехать сюда и ухаживать за мной — это естественно, не требует никаких жертв.

— Спасибо тебе, — шепчу я, чувствуя, как слёзы предательски наполняют глаза. — Я не знаю, что бы без тебя делала.

— Глупенькая, — нежно смеётся она, поглаживая меня по плечу. — Мы же семья. Я всегда буду рядом.

Семья. От этого слова в груди становится холодно. Почему-то сейчас я совершенно не ощущаю, что у меня есть семья. Только Ада и малыш. Но что насчёт Рамзана? Что насчёт моих родителей, которые даже не позвонили, чтобы спросить, как я себя чувствую после всего пережитого ужаса? Никто не спросил, никто не приехал, кроме Ады.

В дверь тихо стучат, и она тут же открывается. Входит Рамзан и останавливается, словно не решаясь переступить порог. Он молча смотрит на кровать, на меня, на Аду, и в его взгляде нет ничего — ни тепла, ни беспокойства, только ледяная сдержанность и что-то ещё, чего я не могу понять.

— Как вы? — спрашивает он безразлично.

— Всё хорошо, — слишком быстро отвечает Ада вместо меня. — Малыш покушал и сейчас спокойный.

— Отлично, — сухо произносит он, продолжая стоять в стороне, словно чужой.

— Рамзан, — тихо зову я, собирая последние силы, чтобы удержать его взгляд. — Подойди к нам… Пожалуйста, возьми сына на руки. Он ведь тоже по тебе скучает.

Он нехотя делает пару шагов вперёд, но так и не приближается вплотную. Смотрит куда-то в сторону, словно боится взглянуть на меня.

— Аза, мы же уже говорили, — произносит он холодно, отчуждённо. — Я пока буду спать в другой комнате. Тебе нужно восстановиться. Я не хочу создавать лишних проблем.

Проблем. Я смотрю на него и понимаю, что сейчас именно так он меня и воспринимает. Я стала для него проблемой, сложностью, неприятной обязанностью, от которой хочется поскорее избавиться.

— Мне не тяжело… — говорю я почти шёпотом, и в голосе столько отчаяния, что самой страшно. — Просто… не оставляй меня одну…

Он вздыхает, словно устал от моих слов:

— Ты сейчас не в том состоянии, Аза. Лучше, если мы пока не будем усложнять ситуацию.