Потому что в этом тесте не было ни грамма фальши.

Я доел последний пирожок, вытер масляные пальцы бумажной салфеткой и сглотнул вязкую слюну.

— Вкусно, блин, — прошептал я в темноту.

Налил из чайника воды, сделал пару глотков. Она отдавала хлором, но сейчас это казалось правильным. Вкус реальности.

Пришло время работать.

Я прошел в комнату, упал на продавленный диван, закинув руки за голову. Взгляд уперся в потолок с пятном. Это был мой рабочий кабинет. Мой ситуационный центр.

Нужно было расставить фигуры на доске.

Итак, диспозиция.

Я — в центре. Ресурсная база стремится к нулю, но есть активы нематериальные. Опыт, интеллект, ну и наглость же, конечно. И странная способность чувствовать людей, которая пока работает не понятно как и почему, но дает колоссальное преимущество.

Враги.

Виталик. Позиция: настороженное перемирие. Он сдвинул машину, но это не капитуляция. Это тактический маневр. Он ждет ошибки. Ждет, когда я проявлю слабость. С ним нельзя расслабляться. Его нужно держать в тонусе. Если я дам слабину — он сожрет меня вместе с камерой (которой у меня, кстати, нет).

Союзники.

Тамара Ильинична. Искренняя и добрая. В мире, где каждый второй носит маску, такой человек — алмаз. Она — мои глаза и уши в подъезде днем. Бабушки видят все. Кто приходил, кто курил, кто о чем говорил. Информация — это валюта. Нужно только научиться правильно задавать вопросы.

Нижний уровень.

Валерьич. Первый этаж. Инвалид-колясочник, который целыми днями сидит у окна и курит. Я видел его мельком. Небритый, вечно пьяный, но взгляд цепкий. Он знает расписание всего двора лучше участкового. Местный бинокль. С ним надо наладить контакт. Бутылка водки? Слишком банально. Табак? Возможно.

Я закрыл глаза, визуализируя схему. Красные нити от Виталика, зеленые от Тамары, пунктирные — к Валерьичу и пацанам.

Сеть. Я начинал плести свою локальную и маленькую дворовую сеть. Но любая империя начинается с первого кирпича.

Телефон на полу звякнул, возвращая меня из чертогов разума на грешную землю просиженного дивана.

Я потянулся, взял аппарат. Экран светился в темноте.

Приложение «Сбербанк».

На счету: 21 347 рублей. Это с учетом сегодняшнего заработка и «заначки» из носка, которую я перевел на карту через банкомат по пути домой.

Оля Курочкина. Перевод.

Палец завис над цифрами.

Пятнадцать тысяч.

Это были мои «оборотные средства». Мой стабфонд. Моя надежда на то, что если завтра сломается машина, я не сдохну с голоду. Отдать их сейчас — значит снова оказаться на грани.

Я мог бы перевести половину. Сказать: «Оль, извини, месяц тухлый, только семь». Она бы поняла. Она бы сказала спасибо и за это.

Гена бы так не сделал. Я строю новый мир. В этом мире слово стоит дороже денег.

Я вбил сумму. 15 000.

«Перевести».

Подтверждение.

Зеленая галочка на экране.

Баланс: 6 347 рублей.

Шесть тысяч. Это даже не смешно. Это уровень выживания в дикой природе.

Через минуту телефон пискнул входящим сообщением.

«Гена, спасибо тебе огромное!!! 🙏 Пришли. Ты нас просто спас. Завтра пойдем Тёме за курткой. Дай Бог тебе здоровья!»

Я смотрел на эти смайлики и чувствовал себя идиотом.

И… правильно.

Странное, раздвоенное чувство.

С одной стороны — бессилие. Унизительное и жгучее. Я, человек, который мог с лёгкостью выписать чек в благотворительный фонд на миллион долларов, сейчас гордился тем, что отдал последние копейки на детскую куртку. Это было жалко.

Но с другой стороны…

Это было честно.

Тот миллион долларов был для меня просто цифрой. Абстракцией. Я ничего не терял, отдавая его. А эти пятнадцать тысяч были куском моего мяса. Это были часы за рулем, больная спина, нервы и риск.

Я отдал не излишек, а часть своей жизни. И это делало жест настоящим.

Телефон упал на диван.

— Ладно, — сказал я в пустоту. — Бог дал, Бог взял. Заработаем еще.

Я прислушался.

За стеной было тихо. Обычно в это время Барон начинал свой концерт, воя на луну от тоски и безделья. Слышимость в хрущевке была феноменальная — я знал, когда соседи чихают.

Но сегодня было тихо. Мертвая тишина.

Пёс набегался. Он устал и спал без задних лап, видя, наверное, сны про бесконечные поля и сосисочные деревья.

Я лежал и слушал эту тишину. Самый дорогой звук в мире.

Два дня.

Всего два дня в этой шкуре.

У меня появилось два союзника. Бабушка и собака. Смешная армия.

У меня был один враг, который еще не знал, что проиграл, потому что считал меня терпилой.

У меня было шесть тысяч рублей и полный бак бензина.

Я не был на дне. Дно — это когда ты сдался. Дно — это когда ты лежишь на диване и ноешь, обвиняя правительство, жену и рептилоидов.

Я был на старте.

На нулевой отметке новой игры. Уровень сложности — «Кошмар». Экипировка — стоковая. Характеристики — занижены.

Но игрок-то прежний.

Я усмехнулся, глядя на пятно на потолке, напоминающее очертания Австралии.

Сон пришел мгновенно, без сновидений, черный и глубокий, как океан, из которого я так и не вынырнул.

Луч скупого зимнего солнца бил в окно, безжалостно высвечивая то, что в сумерках и тоске первых дней я старался не замечать. Пыль лежала слоями, как геологические отложения неудач Гены. На кухонном фартуке застыли жирные кали пятнадцатилетней давности. В углах ванной комнаты процветала цивилизация плесени, которая, кажется, уже изобрела письменность.

Я лежал и смотрел на паутину на люстре.

— Нет, — сказал я вслух. — Так мы войну не выиграем.

Нищета — это не дыра в кармане. Это состояние ума. Это когда тебе плевать, что ты ешь с грязной тарелки и спишь на белье, которое пахнет затхлостью. Хаос снаружи неизбежно проникает внутрь, превращая мозги в такую же помойку. Макс Викторов мог потерять деньги, но потерять брезгливость к грязи — значит сдаться окончательно.

Я встал. Рывком, злой как чёрт.

Ревизия «хозяйственного блока» под ванной принесла скудные плоды. Початая бутылка «Белезна-гель», засохшая губка, похожая на мумию ежа, и полбутылки дешевого средства для посуды, которое обещало запах лимона, а пахло химической атакой.

Этого хватит.

Следующие три часа я не был стратегом и бизнесменом. Я был клининговой компанией в одном лице.

Я драил.

Я оттирали жир с плиты с такой яростью, словно стирал воспоминания о жалкой жизни Геннадия Петровича. Я залил унитаз хлоркой так, что резало глаза, но этот запах — резкий, медицинский запах чистоты — был мне сейчас милее ароматов «Шанель». Я выбил ковер на снегу, пугая ворон хлопками, похожими на выстрелы. Я перемыл окна, впустив в эту нору немного света.

Руки, и без того убитые рулём и морозом, горели огнем. Кожа на пальцах скукожилась от воды и химии. Но когда я закончил и огляделся, квартира изменилась.

Она осталась бедной. Обои всё так же отклеивались, а линолеум был протерт. Но теперь это была моя бедность. Контролируемая и стерильная. И в этом пространстве уже можно было дышать, не боясь подцепить вирус безнадёги.

Я вымыл руки, чувствуя странное удовлетворение. Порядок в мыслях начинается с чистого стола. Аксиома.

Я сидел в машине и гипнотизировал цифры на экране.

Четыре триста.

Это был мой чистый заработок за восемь часов дневной смены по Серпухову. Восемь часов пробок, разбитых дворов, трёх пьяных тел и одной истеричной яжматери, которая требовала выключить печку, потому что «ребёнку душно», а через минуту — включить, потому что «ребёнка продует».

Четыре триста рублей. Обед и ужин в средней руки кафешке.

А на мне висела коммуналка, долг по кредитке Гены, который всплыл сегодня утром смской от банка, и пустой холодильник.

Память Гены — штука полезная, если уметь в ней копаться, как в старом архиве. Я закрыл глаза, вызывая нужный файл.