На причале было несколько человек. Не толпа. Не церемония. Но и не случайность.

Она увидела его сразу.

Мануэл ду Кошта стоял чуть в стороне, не выдвигаясь вперёд, не делая жестов. Тёмный камзол без украшений, аккуратно застёгнутый, тёмные волосы, тронутые сединой у висков, спокойное лицо человека, который привык ждать. Он был выше, чем она представляла, и худее. Не красавец. Но в нём было то, что невозможно не заметить, если умеешь смотреть: внутренний порядок.

Он не улыбнулся сразу. Сначала просто посмотрел — внимательно, оценивающе, как человек, который сравнивает образ из писем с реальностью.

И только потом слегка склонил голову.

— Majestade.

— Senhor du Costa.

Никаких лишних слов.

Никаких объятий.

Никакой поспешности.

Они стояли друг напротив друга, и между ними были годы переписки, паузы, недосказанности, уважение, осторожность. Всё это вдруг стало плотным, почти осязаемым.

— A viagem foi difícil — сказал он спокойно. — «Путь был тяжёлым».

— O suficiente — ответила она с лёгкой иронией. — «Достаточно».

Он едва заметно усмехнулся — не губами, а глазами.

— Então não vou tomar mais do que posso oferecer — сказал он.

И тут же пояснил, уже мягче: — «Тогда я не буду требовать от вас больше, чем могу дать».

Эта фраза была в его стиле. Не галантность. Не флирт. Корректность и границы.

Екатерина вдруг поняла, насколько устала от мужчин, которые либо требуют, либо спасают. Здесь не было ни того, ни другого.

Дом, который ей приготовили, находился за городом. Не дворец, но и не скромное жилище: светлые стены, высокий потолок, окна в сад. Воздух внутри был тёплым, сухим, пах деревом и травами. Екатерина прошла по комнатам медленно, касаясь стен ладонью, словно проверяя реальность.

— Aqui você poderá descansar — сказал Мануэл. — «Здесь вы сможете отдохнуть».

— Descansar… — повторила она и усмехнулась. — «Отдых — это роскошь, которую я ещё не научилась использовать».

— Aprende-se — ответил он просто. — «Этому учатся».

За ужином они говорили мало. Не потому, что не о чем было говорить, а потому что пока важнее было привыкнуть к присутствию друг друга. Екатерина ела осторожно, прислушиваясь к телу. Еда была простой, но вкусной: рыба, хлеб, фрукты, лёгкое вино.

— Você escreveu, que não esperava nada — сказала она вдруг. — «Вы писали, что ничего не ждёте».

Он посмотрел прямо.

— Escrevi — «Я писал».

— E agora? — спросила она. — «А теперь?»

Он не ответил сразу. В этом была его сила — он не боялся пауз.

— Agora eu observo — сказал он наконец. — «Теперь я наблюдаю».

— E escolho quando falar — «И выбираю, когда говорить».

Екатерина кивнула.

Хорошо, — подумала она. — Я тоже.

Ночью она долго не могла уснуть. Дом был тихий, непривычно тихий после дворцовых коридоров. Тишина не давила — она раскрывалась.

Екатерина лежала и думала о том, что впереди.

Регентство, — отметила она мысленно. — Ответственность. Решения. Люди.

Медицина. Хозяйство. Система.

И где-то среди всего этого — мужчина, который не обещал ничего, кроме честности.

Это может быть опасно, — подумала она с холодной ясностью.

Но впервые за долгое время — это опасность, которую я выбираю сама.

Перед сном она открыла последний из английских писем — от одной из женщин, оставшихся при дворе. Короткое, но тёплое. С вопросами. С просьбой совета.

Екатерина ответила сразу. Не откладывая.

Я не обрываю прошлое, — подумала она. — Я просто расширяю настоящее.

Она погасила свечу и закрыла глаза.

За окнами шумел южный ветер.

Дом дышал ровно.

А впереди была жизнь, в которой ей больше не нужно было выживать.

Теперь — жить, строить и выбирать.

Свет, который не требует оправданий

Утро в Португалии началось не со звука, а со света.

Екатерина открыла глаза и несколько секунд не понимала, почему ей так легко дышать. Потом дошло: воздух здесь был другим — сухим, тёплым, пахнущим не камнем и воском, как в Англии, а травами, древесиной, солью и чем-то ещё, почти сладким, как нагретая солнцем земля. Этот запах не давил — он обещал.

Она лежала, укрытая лёгким одеялом, и слушала тишину дома. Не дворцовую, напряжённую, где за молчанием всегда скрывается слух. А настоящую: в ней слышно, как где-то вдалеке щебечут птицы, как в саду шуршит лист, как внизу тихо скрипит дверь — и это не угроза, а жизнь.

— Estou viva — прошептала она и тут же перевела, улыбнувшись своему собственному удивлению: — «Я жива».

В Англии она тоже была жива, конечно. Но там жизнь ощущалась как обязанность. Здесь — как возможность.

Она села, провела ладонями по лицу, по шее, как будто проверяя себя: тело всё ещё помнило море. Лёгкая слабость в ногах, осторожная пустота в желудке, голова чуть гудела, будто где-то внутри оставалась невидимая волна. Но тошнота ушла. И вместе с ней ушло то унизительное ощущение беспомощности, которое море всегда приносило.

Инеш вошла тихо, но уже без той настороженности, которая всегда была при английском дворе. Здесь ей не нужно было оглядываться.

— Bom dia, senhora — «Доброе утро, госпожа».

— Bom dia — «Доброе утро».

Инеш поставила поднос: тёплая вода, хлеб, фрукты, небольшая чашка чего-то ароматного.

— Chá? — спросила Екатерина автоматически и тут же хмыкнула. — Eu ainda penso como inglesa — и перевела с лёгкой самоиронией: — «Я всё ещё думаю как англичанка».

Инеш улыбнулась.

— Aqui temos infusões — сказала она. — «Здесь у нас настои».

— De limão, hortelã… — «Лимон, мята…»

Екатерина взяла чашку, вдохнула. Запах был мягкий, свежий, как утренний сад.

— Isso é melhor do que qualquer политика — сказала она и перевела, почти смеясь: — «Это лучше любой политики».

Она заставила себя съесть несколько кусочков хлеба и фруктов, хотя аппетит ещё не проснулся. Современная часть её мозга, практичная и упрямая, напомнила: сила начинается с простого — с еды, сна и воды.

Потом она встала и подошла к окну.

Сад был не строгим, как английский, а живым. Не идеальные линии и геометрия, а деревья, кусты, зелень, которая росла так, будто её не строили — её любили. Вдалеке блестела вода. Солнце поднималось быстро, без английской ленивой серости.

Екатерина вдруг почувствовала, как в груди разливается тихая радость — не яркая, не восторженная, а взрослая.

Мне не нужно оправдываться за то, что я здесь, — подумала она.

Мне не нужно доказывать, что я полезна.

Мне просто можно быть.

Она повернулась к Инеш.

— Hoje eu quero caminhar — сказала она. — «Сегодня я хочу пройтись».

— Mas sem multidão — добавила и перевела: — «Но без толпы».

Инеш кивнула и, помедлив, сказала осторожно:

— Senhor du Costa perguntou se… — «Сеньор ду Кошта спрашивал, если…»

— Se eu quero vê-lo? — закончила за неё Екатерина и тут же усмехнулась: — «Если я хочу его видеть?»

Инеш опустила глаза, но улыбнулась.

— Sim — «Да».

Екатерина почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Не страх. Не волнение девочки. Скорее — ожидание человека, который давно привык не надеяться слишком ярко.

— Diga que sim — сказала она спокойно. — «Скажи, что да».

Она одевалась медленно. Выбрала платье светлое, не парадное — простое, но хорошей ткани. Накинула лёгкую шаль. Волосы собрала не слишком строго. Ей хотелось выглядеть не королевой, не вдовой и не фигурой на доске, а женщиной, которая вышла на утренний воздух.

Сад встретил её теплом. Земля под ногами была сухой, воздух — прозрачный. Где-то рядом пахло апельсинами — не духами, не сладостью, а настоящими плодами.

Она услышала шаги и не обернулась сразу. Это была её маленькая, почти упрямая свобода: не реагировать мгновенно на чужое присутствие.

— Majestade — прозвучало сзади.

Голос Мануэла был спокойный, чуть низкий, с той мягкой португальской музыкой, от которой в Англии у неё всегда на секунду становилось легче.