— “We shall marry soon.” — «Мы скоро поженимся», — сказал он так, будто говорил о погоде.

Екатерина кивнула.

Она увидела, как он смотрит на её платье. На воротник. На скромность. И поняла: он ожидал блеска, а получил — серую скромность. Но это было даже хорошо. Блеск раздражает. Скромность вызывает презрение. Презрение даёт свободу, если ты умеешь ею пользоваться.

— “My court will assist you.” — «Мой двор поможет вам», — сказал Карл, и в этой фразе прозвучало «мой» громче, чем «поможет».

Екатерина снова кивнула и мысленно отметила: «Двор — не мой. Двор — его. Значит, мне там нельзя доверять никому сразу».

Карл задержал взгляд на её лице, и она увидела в нём неожиданную усталость. Мгновение — и он снова стал королём, лёгким, улыбчивым, уверенным.

— “Rest, Madam.” — «Отдохните, мадам», — сказал он и развернулся к двери.

Екатерина сделала ещё один реверанс.

Когда дверь за ним закрылась, она осталась в комнате и почувствовала, как ноги становятся ватными. Она медленно села на стул, чтобы не упасть.

В голове звучало одно: «Это началось».

Она взяла дневник снова и открыла на чистой странице. Рука дрожала. Но она знала: если она хочет сохранить себя, ей нужно писать. Писать — значит фиксировать реальность, удерживать границы.

Она вывела первые слова.

Eu estou aqui. — «Я здесь».

И добавила ниже, уже по-английски, аккуратно, как заметку на будущее:

“I understand more than they think.” — «Я понимаю больше, чем они думают».

Екатерина остановилась, прислушалась. В коридоре снова раздались шаги, голоса. Женские голоса — тихие, но с тем особым оттенком, который Екатерина хорошо знала ещё по XXI веку: шепот любопытства.

— “She is plain.” — «Она простая».

— “She does not speak.” — «Она не говорит».

— “It will be easy.” — «Это будет легко».

Екатерина закрыла дневник, прижала ладонь к обложке и впервые за этот день почувствовала не страх, а спокойную решимость.

Пусть думают, что будет легко.

Она встала, подошла к окну. За мутным стеклом виднелся порт, мачты, серое небо. Где-то там, за водой, осталась её прежняя жизнь. Но здесь — была её новая, и она не собиралась прожить её на коленях.

За дверью снова постучали.

— Senhora, por favor — «Госпожа, пожалуйста».

Екатерина сделала вдох.

— Estou pronta — «Я готова».

И открыла дверь.

Екатерина проснулась ещё до рассвета.

Не от шума — дворец умел быть тихим, когда хотел, — а от ощущения чужого пространства, которое не принимало её как свою. Камень под полом сохранял ночной холод, и даже плотные ковры не спасали от ощущения, будто земля под ногами здесь всегда чуть враждебна, насторожена.

Она лежала неподвижно, вслушиваясь. Где-то далеко скрипнула дверь, раздались приглушённые шаги, негромкий кашель. За окном — если это вообще можно было назвать окном — темнота ещё держалась, но воздух уже менялся, наполнялся утренней сыростью и запахом дыма: во дворе начинали топить кухни.

Екатерина медленно села, опустив ноги на пол. Холод пробрался мгновенно, но она не торопилась звать служанку. Эти несколько минут одиночества были единственным временем, когда она могла принадлежать себе.

Комната, отведённая ей, была большой — и при этом лишённой уюта. Высокие потолки, массивная мебель, тяжёлые портьеры. Всё выглядело богато и одновременно безлично, будто здесь уже жили десятки людей, и никто не счёл нужным оставить след именно своей жизни. На столе — кувшин с водой, серебряная чаша, гребень, несколько флаконов с ароматными жидкостями. Запахи были резкими, тяжёлыми, не похожими на те, к которым она привыкла. В них не было свежести — только попытка её изобразить.

Екатерина подошла к окну и отодвинула ткань. Серое небо висело низко, будто давило на город. Дворец медленно просыпался: где-то хлопнула ставня, внизу прошёл человек с корзиной, заскрипели колёса телеги. Англия не встречала её радушно — и не собиралась.

Она вернулась к столу и взяла дневник.

Теперь это стало привычным движением, почти рефлексом. Открыть. Прочитать. Сопоставить. Выжить.

Записи предшественницы были неровными — иногда длинные, подробные, иногда короткие, словно вырванные у времени. Екатерина читала о дороге, о придворных дамах, о первых взглядах, о том, как ей объясняли, что здесь принято, а что нет. Особенно часто повторялось одно слово — paciência — «терпение».

Екатерина усмехнулась едва заметно.

Терпение — универсальный совет, который дают тем, у кого нет власти.

Она закрыла дневник и положила рядом. Ей нужно было помнить не только чужие страхи, но и свои собственные возможности. Она знала английский — пусть не идеально, но достаточно, чтобы понимать разговоры, если не вмешиваться. Она понимала деньги. Понимала быт. Понимала людей. И самое главное — она понимала, что открытая борьба здесь бессмысленна.

Раздался осторожный стук.

— Entre — «Войдите», — сказала она негромко.

В комнату вошла другая служанка — не Инеш, а молодая, с рыжеватыми волосами и веснушками. Она сделала быстрый реверанс.

— Bom dia, senhora — «Доброе утро, госпожа».

— Bom dia — «Доброе утро», — ответила Екатерина.

Девушка помогла ей умыться, принесла воду, тёплую, но не горячую. Екатерина отметила это автоматически: горячей воды здесь берегли, и это многое говорило о быте дворца, каким бы роскошным он ни казался.

Платье на сегодня было светлым, почти скромным. Ткань плотная, тяжёлая, сдержанный крой. Екатерина заметила, что её намеренно одевают не ярко — будто проверяют, не попытается ли она выделиться. Она не возражала. Скромность сейчас была удобнее роскоши.

Когда служанка закончила, в дверь снова постучали — уже увереннее.

— “The Queen is expected.” — «Королеву ожидают».

Екатерина на секунду закрыла глаза. Слово «королева» всё ещё не укладывалось в голове. Оно звучало слишком громко для той роли, которую ей отводили на самом деле.

Её повели по коридорам. Она шла медленно, но ровно, запоминая. Высокие стены, гобелены с охотничьими сценами, запах дыма и воска. Местами камень был тёплым — там, где недавно проходили люди. Местами холодным, как напоминание о том, что дворец живёт своей жизнью и не подстраивается под одного человека.

В зале уже были люди. Много людей. Екатерина ощутила это ещё до того, как вошла: гул голосов, движение, напряжение. Когда двери распахнулись, разговоры стихли — не сразу, но достаточно заметно.

Её рассматривали.

Сравнивали.

Оценивали.

Она шла вперёд, чувствуя на себе взгляды — откровенные, любопытные, иногда насмешливые. Она не поднимала подбородок слишком высоко и не опускала глаза. Ровно настолько, насколько позволяла выученная за ночь осторожность.

Карл стоял у окна, в окружении мужчин. Он повернулся, когда она подошла ближе. На его лице мелькнула улыбка — та же, что и вчера: лёгкая, не обязывающая.

— “Good morning.” — «Доброе утро», — сказал он.

— Bom dia… — начала Екатерина по-португальски, затем сделала паузу и добавила: — “Good morning.” — «Доброе утро».

Она увидела, как это отметили. Кто-то из дам переглянулся. Один из мужчин приподнял бровь. Карл, напротив, выглядел удовлетворённым — как человек, который видит именно то, что ожидал: немного чужую, немного неловкую женщину.

— “You will be shown the court.” — «Вам покажут двор», — продолжил он. — “My ladies will assist you.” — «Мои дамы помогут вам».

Екатерина наклонила голову.

— Obrigada — «Благодарю».

Он уже отворачивался. Для него разговор был закончен.

Её передали дамам — двум женщинам среднего возраста, обе в тёмных платьях, обе с выражением лица, которое можно было бы назвать вежливым, если бы не холод в глазах. Они вели её по залам, объясняя — кто есть кто, куда смотреть, где улыбаться, а где лучше молчать.

Екатерина слушала внимательно. Английская речь текла мимо, но она вылавливала смысл. Она запоминала имена, жесты, оттенки интонаций. Она видела, как одни дамы склоняются друг к другу, как другие демонстративно отворачиваются. Это был мир, где всё решалось не словами, а паузами между ними.