— “We shall proceed to the shore.” — «Мы направимся к берегу», — продолжил мужчина, словно её “thank you” было случайностью.
Екатерина не ответила. Она позволила себе быть слабой внешне — чуть медленнее, чуть тише. Это не было притворством. Её действительно мутило. Но слабость могла стать прикрытием, пока она собирает информацию.
Её переодели быстро. Не в роскошь — в то, что называли «скромным» и «приличным». Ткань платья была плотной, тяжёлой, на ощупь грубее, чем современные ткани. Лиф стягивал грудь так, что дыхание становилось коротким. Руки затянули в рукава. На шею лег воротник, и Екатерина почувствовала лёгкое раздражение кожи — крахмал был жёстким.
Инеш помогала молча, но очень бережно. Когда затягивали шнуровку, она едва заметно ослабила узел — так, чтобы никто не понял, но чтобы Екатерина могла дышать.
— Devagar — «Потише», — прошептала она, словно это относилось не к шнуровке, а к жизни в целом.
Екатерина удержалась от улыбки.
Когда она вышла наружу, в неё ударил воздух. Морской ветер был прохладным, влажным. Он пах водорослями и дымом, потому что в порту жгли смолу и что-то ещё — возможно, мусор или влажные доски. Крики чаек резали слух. Где-то стучали молотки — сухие удары по дереву. Скрипели мачты. Паруса, свёрнутые и мокрые, висели тяжёлыми складками. Доски под ногами были влажными, и Екатерина instinctively — почти смешно, почти по-современному — посмотрела вниз, чтобы не поскользнуться.
Толпа стояла плотной стеной. Люди, простые и одетые грубо, смотрели на неё так, будто она — редкое животное. С любопытством. С ожиданием. С тем невидимым удовольствием, которое появляется у толпы, когда она может осудить или восхититься, не неся за это ответственности.
Кто-то крикнул что-то по-английски. Екатерина уловила слово “Portuguese” — «португальская» — и ещё что-то про “poor dress” — «бедное платье». Она сделала вид, что не понимает. Пусть думают, что можно говорить при ней всё.
Её провели по настилу к берегу. Она видела флаги — английские, чужие. Видела стражу — люди с оружием, уверенные в себе, с прямыми спинами. Видела, как на неё указывают пальцем. Видела, как какая-то женщина в толпе перекрестилась — быстро, словно отгоняя дурное.
Екатерина шла, и внутри у неё всё дрожало. Но лицо оставалось спокойным. Она держала подбородок чуть выше, чем хотелось бы, потому что так держат те, кого воспитывали не для счастья, а для представления.
Её усадили в карету. Внутри пахло кожей, мокрой тканью и чем-то сладким — возможно, табаком или духами. Сиденья были жёсткими. Окна маленькие, стекло мутное. Екатерина заметила, что её руки дрожат, и спрятала пальцы в складки ткани, сжав их. Снаружи слышались голоса. Карета тронулась.
Инеш осталась снаружи.
Екатерина почувствовала резкий укол одиночества. Странно: она знала Инеш всего ничего, но это был первый человек, который смотрел на неё не как на королеву и не как на сделку. Как на живую женщину, которой плохо.
В карете сидела та самая сухая старшая дама. Она держалась прямо и смотрела на Екатерину как на обязанности.
— “You will be presented.” — «Вас представят», — сказала она холодно.
Екатерина наклонила голову, будто не поняла.
— “Presented to the King.” — «Представят королю», — добавила дама медленнее.
Екатерина сделала вдох и выдох. Сердце стукнуло сильнее.
Король. Карл. Муж по договору.
Она знала, что не должна ждать от него ничего. Но знание и реальность — разные вещи. Реальность всегда тяжелее.
Карета ехала недолго. Вскоре её остановили. Дверцу открыли, и холодный воздух ворвался внутрь.
Екатерина вышла и оказалась перед зданием, которое выглядело как крепость и дворец одновременно. Камень, влажный от моря. Высокие окна. Стража у входа. Люди в движении — слуги, офицеры, дамы. Всё было чужим, но в этом чужом был порядок, который держал страну, а не людей.
Её провели внутрь. В коридорах пахло воском, мокрыми плащами, жареным мясом и дымом. Где-то вдалеке слышалась музыка — не веселая, а церемониальная, как фон для чьих-то решений.
Екатерина почувствовала, как подступает тошнота. Она остановилась на секунду, сжала пальцы.
— Senhora? — «Госпожа?» — спросила кто-то по-португальски, и Екатерина удивилась: не Инеш. Другая служанка, молодая, с испуганным лицом.
— Estou bem — «Я в порядке», — ответила Екатерина автоматически, хотя это было ложью.
Её привели в комнату ожидания. Там был стол, на нём — серебряный поднос, чаши, кувшин с водой. Стул с высокой спинкой. И самое главное — пространство, где можно было на секунду остаться одной.
Дверь закрылась. Екатерина осталась в комнате. Тишина была неполной — через стены доносились шаги, голоса, скрип — но это была тишина без взглядов.
Она тут же достала дневник.
Дневник был тяжёлым не весом, а значением. Она открыла его на страницах ближе к концу — там, где записи становились более тревожными. Почерк предшественницы был ровным, но в некоторых местах чернила словно темнели — как будто рука нажимала сильнее.
Екатерина читала жадно, быстро, пытаясь вытащить из строк то, что поможет выжить.
«…они говорят, что я должна улыбаться.
…мне сказали не спорить, не плакать, не показывать слабости.
…говорят, что король веселый, но я не знаю, что значит весёлый король.
…мне велели быть послушной.
…мне велели быть королевой».
Екатерина остановилась. Горло сжалось.
Она вспомнила себя в Лиссабоне. Лавка. Подруги. Балкон. Мужчина, который говорил: «Мы никуда не спешим». И вот теперь — «не спорить, не плакать, быть послушной».
Она закрыла дневник на секунду, приложила пальцы к вискам. В голове гудело.
«Нет. Я не буду ломаться. Я буду жить».
Она снова открыла дневник.
Там были упоминания о приданом. О кораблях. О сделке.
И Екатерина вдруг ощутила, как в ней поднимается не страх, а холодная ясность.
Деньги. Флот. Политика.
Если она в этом мире — часть сделки, значит, у сделки есть условия. А условия можно читать, использовать, выкручивать так, чтобы не умереть внутри.
Она подняла голову, услышала шаги за дверью. Сердце снова ускорилось.
Дверь открылась.
Вошёл мужчина — высокий, в дорогом камзоле, с тем лицом, которое привыкло видеть поклон. Глаза — серые или светло-карие, Екатерина не успела понять. Волосы — темные, уложенные. На губах — улыбка, лёгкая, не искренняя, но уверенная.
Это был он.
Карл.
Екатерина почувствовала, как у неё холодеют пальцы. Это не было романтическим волнением. Это было ощущение, что в комнату вошёл центр силы — не человек, а власть, которая умеет быть приятной, когда ей удобно.
Он посмотрел на неё — и Екатерина уловила то, чего боялась: быстрый, почти невидимый оттенок разочарования. Словно он заранее ожидал другого.
— “Madam.” — «Мадам», — произнёс он.
Она сделала реверанс так, как могла. Тело дрожало, но движения были правильными — её учили, и дневник подсказывал, что предшественница знала эти правила.
— “Welcome to England.” — «Добро пожаловать в Англию», — сказал он мягко, почти ласково.
Екатерина подняла голову и встретилась с его взглядом.
Она могла бы ответить по-английски свободнее. Могла бы показать, что не беспомощна. Но она вспомнила своё «оружие». И сделала другое.
— Muito obrigada, Senhor — «Большое спасибо, сир», — сказала она по-португальски, и после паузы добавила простое: — “Thank you.” — «Спасибо».
Карл чуть прищурился. Ему нравилось, когда женщина выглядит красиво, но не умнее, чем он ожидает. Екатерина это почувствовала почти физически — как тонкую сетку ожиданий, которую он набрасывал на неё.
— “You are… tired.” — «Вы… устали», — сказал он, будто проявляя заботу.
— Sim — «Да», — ответила Екатерина и позволила себе слабость: слегка побледнеть, чуть опустить ресницы.
Это было правдой и маской одновременно.
Карл сделал шаг ближе. Екатерина уловила запах — смесь табака, чего-то сладкого и чистого, как от мыла, но другого, грубого, не современного. Запах человека, который живёт в роскоши и привык, что всё вокруг обслуживает его тело.
