Екатерина медленно повернулась.

Он стоял в нескольких шагах — в тени дерева. На нём был светлый камзол, без украшений, но идеально сидящий по фигуре. В утреннем свете его лицо казалось чуть мягче, чем на причале. Седина у висков придавала ему не возраст, а вес. Его глаза были внимательны и — что для неё было важнее всего — честны. Он смотрел не оценивая внешность, не разглядывая платье, а будто проверяя: она действительно здесь? живая? целая?

— Senhor du Costa — сказала она.

Он слегка наклонил голову.

— Catarina — произнёс он её имя без титула.

Это было… почти интимно. Не потому что смело, а потому что в этом было право. Право на личное.

Екатерина почувствовала, как по коже проходит тонкая волна — лёгкая, как морской ветер. Она не отвела взгляд.

— É estranho ouvir meu nome assim — сказала она и перевела, улыбнувшись уголком губ: — «Странно слышать своё имя вот так».

— Então eu posso parar — ответил он и сразу перевёл смысл мягко, без пафоса: — «Тогда я могу перестать».

Екатерина усмехнулась.

— Não. Só… continue com cuidado — сказала она и перевела, уже тише: — «Нет. Просто… продолжайте осторожно».

Он посмотрел на неё чуть дольше, чем позволяла бы формальность, и в этом взгляде было не желание взять, а желание понять, где граница, и не переступить её.

— A viagem? — спросил он. — «Путь?»

Екатерина сделала вид, что вздыхает драматично, и добавила сарказма ровно столько, сколько любила сама.

— O mar continua sendo meu inimigo — сказала она и перевела: — «Море всё ещё мой враг».

— Mas eu sobrevivi — «Но я выжила».

— Eu não duvidei — сказал он просто и перевёл смысл без лишних украшений: — «Я не сомневался».

Эти слова были как тёплая ладонь — не на коже, а где-то внутри. Екатерина почувствовала, как у неё расслабляются плечи.

Они пошли по дорожке медленно. Не потому что им нечего было сказать, а потому что спешка была бы фальшью.

— Você escreveu que não espera nada — сказала она наконец. — «Вы писали, что ничего не ждёте».

— Eu escrevi o que era verdadeiro — ответил он и перевёл смысл спокойно: — «Я написал то, что было правдой».

— Esperar é pressionar — «Ждать — значит давить».

— E eu não quero pressionar você — «А я не хочу давить на вас».

Екатерина посмотрела на него. В этом было столько уважения, что ей захотелось… улыбнуться по-настоящему.

— Você é perigoso, senhor du Costa — сказала она с лёгкой иронией и перевела: — «Вы опасны, сеньор ду Кошта».

— Por quê? — «Почему?»

— Porque você fala como alguém que sabe o que faz — сказала она и перевела: — «Потому что вы говорите как человек, который знает, что делает».

Он тихо рассмеялся.

— E você pensa como alguém que nunca mais quer ser presa — ответил он и тут же передал смысл мягко: — «А вы думаете как человек, который больше не хочет быть в клетке».

Екатерина остановилась. Слова попали точно. И это было не больно. Это было освобождающе.

Она посмотрела на сад, на солнце, на зелень. Потом снова на него.

— Eu sou livre agora — сказала она и перевела, голос стал чуть тише: — «Я свободна теперь».

Он не сделал шаг ближе. Не попытался коснуться. Только кивнул — и в этом кивке было уважение к её свободе.

— Então deixe-me быть рядом — сказал он неожиданно смешав языки, и тут же, словно сам усмехнулся своему промаху, перевёл правильно: — Então deixe-me estar ao seu lado — «Тогда позвольте мне быть рядом с вами».

Екатерина почувствовала, как у неё дрогнули губы. Она не плакала. Но эмоция была близко — не слезой, а теплом.

— Não hoje — сказала она и перевела сразу, чётко: — «Не сегодня».

— Hoje eu só quero respirar — добавила и перевела: — «Сегодня я хочу просто дышать».

И, помедлив, дала ему то, что было честно:

— Mas… завтра мы поговорим — и тут же сама исправилась, улыбнувшись: — Mas amanhã conversamos — «Но завтра мы поговорим».

Он снова наклонил голову.

— Amanhã — «Завтра».

Они дошли до лавки в тени. Екатерина села, чувствуя приятную усталость. Мануэл остался стоять рядом, чуть в стороне — так, чтобы не давить, но быть рядом.

— O que você fará primeiro? — спросил он. — «Что вы сделаете первым делом?»

Екатерина хмыкнула, иронично и по-современному.

— Vou comer como uma pessoa normal — сказала она и перевела: — «Я поем как нормальный человек».

— E vou dormir без качки — добавила и перевела: — «И посплю без качки».

Потом взгляд её стал серьёзнее.

— Depois… eu vou trabalhar — «Потом… я буду работать».

Он кивнул, будто это был самый логичный ответ в мире.

— Eu pensei так и будет — произнёс он снова смешав, и тут же исправил: — Eu pensei que seria assim — «Я так и думал».

Екатерина посмотрела на него и вдруг ясно поняла: это не романтика «ах». Это то редкое, взрослое ощущение, когда рядом стоит человек, с которым не нужно играть роль.

И именно от этого хотелось улыбаться.

Солнце поднялось выше. В саду пахло апельсинами. Екатерина вдохнула глубоко — свободно — и впервые за долгое время почувствовала, что впереди у неё не обязанность, а жизнь.

Они сидели рядом молча дольше, чем это позволял бы этикет, и ровно столько, сколько позволяла жизнь. Тень от апельсинового дерева медленно ползла по каменной дорожке, солнце поднималось выше, нагревая воздух, и Екатерина ловила себя на том, что впервые за много лет не следит за временем.

В Англии время всегда было врагом. Его не хватало, оно подгоняло, угрожало, подсовывало решения раньше, чем ты была готова. Здесь оно текло иначе — как тёплая вода, в которой можно стоять по щиколотку, а можно зайти глубже, когда захочешь.

— Você está cansada — сказал Мануэл негромко. — «Вы устали».

Это было не вопросом и не заботой напоказ. Просто факт.

Екатерина посмотрела на свои руки. Тонкие, но сильные, с чуть заметными следами от письма, бумаги, кружева. Руки человека, который много работал, даже если это не выглядело как тяжёлый труд.

— Sim — ответила она честно. — «Да».

И, помедлив, добавила уже с лёгкой, почти ленивой иронией:

— Mas não daquele tipo, que mata — и сразу перевела: — «Но не той усталостью, которая убивает».

Он кивнул. Понял.

— Essa passa — сказал он. — «Та проходит».

— E a outra? — спросила она, подняв на него взгляд. — «А другая?»

Он посмотрел на неё внимательно, не отводя глаз.

— A outra deixa marcas — ответил он. — «Другая оставляет следы».

Эти слова были простыми, но Екатерина почувствовала, как они ложатся куда-то глубже кожи. Он не пытался её утешить. Он признавал её опыт — и это было куда ценнее.

Инеш появилась неслышно, словно чувствовала, когда её присутствие необходимо.

— O almoço estará pronto quando desejar — сказала она. — «Обед будет готов, когда вы пожелаете».

Екатерина поднялась не сразу. Она позволила себе ещё несколько секунд тишины, как человек, который знает: вот сейчас формируется новый ритм, и торопиться — значит его сломать.

— Vamos comer — сказала она наконец. — «Пойдём поедим».

Она не добавила «все вместе», но это и не понадобилось. Мануэл пошёл рядом, не опережая, не отставая. И Екатерина снова отметила это — как человек, привыкший считывать нюансы: он умел быть рядом, не занимая пространство.

Обед был накрыт не в зале, а на террасе. Каменный стол, простая скатерть, фрукты, хлеб, рыба, оливковое масло, лёгкое вино. Ничего показного. Всё — настоящее.

Екатерина сделала первый глоток вина и прикрыла глаза.

— Isso é… perigoso — сказала она с улыбкой и перевела тут же: — «Это… опасно».

— Por quê? — спросил он.

— Porque depois disso é difícil voltar a fingir — ответила она и пояснила сразу, без игры: — «Потому что после этого трудно снова притворяться».

Он тихо усмехнулся.

— Eu não sou bom em fingir — сказал он. — «Я плохо умею притворяться».

— Eu тоже — неожиданно для себя сказала она по-русски и тут же перевела, уже мягче: — Eu também — «Я тоже».