— Дядя Дема, смотри, я сделал динозавра из теста! — закричал Миша, показывая неопознанное существо с кривыми ногами.

— Красивый, — рассеянно ответил Демид, не сводя с меня глаз.

Миша, удовлетворённый, убежал в гостиную за чем-то ещё. На кухне наступила относительная тишина — только урчала кофемашина да где-то вдалеке гудел город.

Демид подошёл ближе. Очень близко.

— У тебя мука на носу, — сказал он тихо. — Где?

Он провёл пальцем по моему носу, стирая муку, но руку не убрал. Она замерла у моего лица, поглаживая скулу большим пальцем.

— Теперь чисто, — прошептал он.

Мы стояли посреди кухонного апокалипсиса. Вокруг — разбросанные продукты, грязная посуда, лужи соуса и горы сыра. Миша мог вернуться в любую секунду. Но мир сузился до его глаз, до его дыхания, до его губ, которые были так близко.

— Демид...

— Тсс.

Он поцеловал меня. Прямо здесь, на кухне, среди этого бедлама. И это было лучше, чем на крыше. Лучше, чем в спальне. Потому что это было — по-настоящему. Без подготовки, без романтики, просто жизнь. Наша общая, хаотичная, несовершенная жизнь.

Его губы были тёплыми, мягкими, настойчивыми. Я обвила руками его шею, притягивая ближе, забыв о том, что руки в муке и томате. Он, кажется, тоже забыл. Потому что когда мы оторвались друг от друга, на его рубашке остались мои отпечатки — мучные следы, как доказательство.

— Дядя Дема! Лика! А где форма для... — Миша влетел на кухню и замер. — Ой.

Мы отпрянули друг от друга, но недостаточно быстро. Миша смотрел на нас, и на его лице отражалась сложная гамма чувств — от удивления до подозрения.

— Вы что, целовались? — спросил он прямо.

Мы переглянулись. Демид кашлянул.

— Э... да. — Фу, — сказал Миша, но в его глазах плясали чёртики. — Целоваться — это же противно. — Тебе просто рано знать, — нашлась я. — Вот вырастешь — поймёшь. — Ни за что не буду целоваться! — заявил Миша. — Лучше лего собирать.

Он снова убежал, а мы остались стоять посреди кухни, глядя друг на друга и пытаясь сдержать смех.

— Нас застукали, — прошептал Демид.

— Как подростков. — Это потому что мы ведём себя как подростки.

Я рассмеялась, уткнувшись лицом ему в грудь. Он обнял меня, не обращая внимания на муку, томат и прочие следы кулинарного бедствия.

— Знаешь, — сказал он мне в макушку, — я никогда не думал, что буду целоваться на кухне, посреди бардака, боясь, что ребёнок застанет. Но это... это лучшее, что со мной было.

Я подняла голову, заглянула ему в глаза.

— Правда? — Правда. Потому что это настоящее. Не придуманное, не постановочное. Наше.

Мы поцеловались снова — коротко, легко, как обещание.

— А теперь, — сказала я, отстраняясь, — давай доделывать пиццу, пока Миша не притащил всё лего на кухню.

— Давай.

Мы вернулись к готовке. Но теперь всё было иначе. Каждое движение рядом с ним, каждое случайное касание отдавалось теплом где-то глубоко внутри. Кухонный хаос больше не раздражал — он был частью нашего общего мира.

Пицца в итоге подгорела. Слегка. Но Миша сказал, что «так даже вкуснее». Мы ели за кухонным столом, втроём, и я ловила себя на мысли, что это и есть счастье. Не в пафосных ресторанах, не в романтических путешествиях, не в идеально выстроенных отношениях. А здесь — на кухне, с подгоревшей пиццей, с мукой на одежде, с этим удивительным мужчиной и его невероятным племянником.

После ужина, когда Миша мылся в ванной, Демид поймал меня в коридоре.

— Лика. — Ммм? — Я люблю тебя. Даже когда ты вся в муке.

Я улыбнулась.

— А я люблю тебя. Даже когда ты пытаешься командовать на кухне.

Он усмехнулся, притянул меня для ещё одного поцелуя.

— Это у нас теперь будет традицией? — Что именно? — Целоваться на кухне. Среди хаоса.

— Обязательно, — кивнула я. — Каждый день.

Из ванной донёсся крик Миши:

— Дядя Дема! А где моя пижама с динозавром?

Мы рассмеялись и пошли спасать вечер. Потому что это и есть семья. Не идеальная, не прилизанная. А настоящая. С мукой на щеках и поцелуями на кухне.

Лика

После той ночи, после кухонного поцелуя, после Мишиного принятия нашей новой реальности я думала, что самое страшное позади. Что мы наконец-то доплыли до тихой гавани, где можно просто быть счастливыми.

Я ошибалась.

Всё началось с молчания. Демид ушёл на работу утром, как обычно, поцеловал меня на прощание (коротко, рассеянно), чмокнул Мишу в макушку и исчез за дверью лифта. Я не придала значения — мало ли, дел много.

Днём он не писал. Совсем. Обычно мы перекидывались сообщениями — короткими, ничего особенного, просто чтобы знать, что мы есть. А тут — тишина. Я списала на совещания.

Вечером он не пришёл к ужину. Прислал сообщение: «Задержусь на работе. Не ждите». Я накормила Мишу, уложила, прочитала сказку, а сама всё поглядывала на телефон.

Он вернулся, когда я уже задремала на диване в гостиной. Услышала щелчок замка, села, протирая глаза.

— Демид?

Он прошёл мимо, даже не взглянув.

— Устал. Иди спать.

— Ты ел?

— Не голоден.

И скрылся в кабинете. Дверь закрылась с тихим, но таким окончательным щелчком.

Я сидела на диване, глядя на эту закрытую дверь, и чувствовала, как внутри разрастается холод. Такого не было уже давно. С тех самых пор, когда мы только начинали, когда между нами были стены.

Что случилось?

На следующий день повторилось то же самое. Утром — сухое «пока», вечером — сообщение о задержке, ночной приход, закрытая дверь. Миша начал спрашивать: «А где дядя Дема? А почему он не играет с нами?».

Я не знала, что отвечать.

На третий день я не выдержала. Дождалась его в прихожей, преградив путь в кабинет.

— Демид, нам нужно поговорить.

Он смотрел сквозь меня. Лицо — каменная маска, та самая, которую я ненавидела и которую он снял для меня несколько недель назад.

— Я устал, Лика. Давай завтра.

— Нет, — я не отступала. — Сейчас. Что происходит? Ты избегаешь меня. Ты не смотришь на меня. Ты прячешься в кабинете, как в первые дни. Я думала, мы прошли это.

Он молчал. Долго, очень долго. Потом провёл рукой по лицу — жест, который я выучила как признак сильной усталости или боли.

— На работе проблемы, — сказал он глухо. — Крупный проект под угрозой срыва. Инвесторы нервничают. Я должен быть сосредоточен.

— Это всё? — я смотрела ему в глаза, ища правду.

— Всё.

Ложь. Я чувствовала это каждой клеткой. Но он уже ушёл в кабинет, закрыв дверь перед моим носом.

Я стояла в коридоре и пыталась дышать. Что-то сломалось. Что-то важное. И я не знала, как это починить.

Прошла ещё неделя. Хуже некуда.

Демид превратился в тень. Он появлялся, когда Миша уже спал, и исчезал до того, как мы просыпались. Мы почти не виделись. А когда виделись — он был вежливым, холодным, чужим.

Я пыталась пробиться. Пыталась говорить, спрашивать, обнимать. Он уворачивался от прикосновений, как от огня.

— Демид, пожалуйста, — сказала я однажды ночью, поймав его на кухне, куда он пришёл за водой. — Скажи мне, что случилось. Мы же команда. Мы справимся с чем угодно вместе.

Он стоял спиной, глядя в окно. Его плечи были напряжены, как струны.

— Ничего не случилось. Я просто... я не могу.

— Чего не можешь?

Он резко обернулся. В его глазах была такая боль, что я отшатнулась.

— Я не могу быть этим. Тем, кем ты хочешь, чтобы я был. Не могу быть мужчиной, который умеет любить, умеет быть рядом, умеет быть уязвимым. Я — это я. Тот, кто всё контролирует. Тот, кто не подпускает близко. И чем больше ты становишься важной, тем страшнее мне это терять.

— Терять? — я не понимала. — Ты ничего не теряешь. Я здесь. Я никуда не ухожу.

— Пока, — выдохнул он. — Пока ты здесь. А потом? Потом ты поймёшь, что я — пустой внутри. Что за всей этой бронёй ничего нет. И уйдёшь. Как все.