— Лика… — Не надо, — остановила я его, прикладывая палец к его губам. — Я делаю это не ради тебя. И не ради Миши. Я делаю это ради себя. Потому что здесь, с вами, я счастлива. По-настоящему. А карьера… карьера подождёт.

Он выдохнул — длинно, с облегчением, и притянул меня к себе. Мы сидели обнявшись, слушая, как за стеной возится просыпающийся Миша, и я знала, что сделала правильный выбор.

— Но знаешь что? — сказала я, отстраняясь. — Я всё равно буду работать. Не в «НекстДжин», так удалённо на фрилансе. Я не могу совсем без дела.

— Конечно, — улыбнулся он. — Я и не предлагал тебе сидеть дома. Ты не создана для заточения в четырёх стенах.

— Даже в таких роскошных, как эти? — усмехнулась я.

— Даже в таких, — подтвердил он.

В дверях показался Миша, лохматый, сонный, с отпечатком подушки на щеке.

— Вы чего обнимаетесь без меня? — возмутился он и тут же влез между нами, раскинув руки.

Мы рассмеялись. Все трое. И в этом смехе не было ни тени сомнения. Карьерный соблазн остался позади. Впереди была жизнь. Настоящая, наша, общая. И это стоило любых денег и любых амбиций.

Лика

После моего решения остаться в пентхаусе воцарилось какое-то особенное, прозрачное счастье. Демид смотрел на меня так, будто я подарила ему все звёзды с неба. Миша, хоть и не знал деталей, чувствовал общую атмосферу и светился, как маленький фонарик.

Мы жили. Просто жили. Утро начиналось с завтраков, день — с прогулок и игр, вечер — с совместных ужинов и тихих разговоров на кухне после того, как Миша засыпал. Я почти забыла, что когда-то существовал контракт, что когда-то я была здесь чужой, что когда-то между нами стояли стены.

Но дети всегда чувствуют то, что взрослые пытаются спрятать за словами.

Это случилось в обычный субботний вечер. Мы втроём валялись на огромном ковре в гостиной, доедая попкорн и досматривая какой-то мультфильм про космических путешественников. Миша лежал между нами, устроив голову на моём плече, а ноги — на коленях у Демида. Идеальная картина семейного уюта.

Мультфильм закончился. Миша не шевелился, и я думала, что он уже спит. Но вдруг он повернул голову и посмотрел на меня своими огромными, серьёзными глазами.

— Лика?

— Что, малыш? — Ты уйдёшь когда-нибудь?

Вопрос повис в воздухе, как взведённая пружина. Я почувствовала, как напрягся Демид с другой стороны. Сердце пропустило удар.

— Почему ты спрашиваешь? — осторожно ответила я, хотя знала почему. Дети, однажды потерявшие маму, всегда ждут, что следующий взрослый тоже исчезнет.

— Просто, — Миша нахмурился, теребя край моей футболки. — Тётя Аля ушла. И другие тоже уходили. А ты… ты долго уже. Дольше всех.

У меня перехватило горло. Я посмотрела на Демида — его лицо было бледным, в глазах застыла боль.

— Миша, — начал он тихо, но я остановила его взглядом.

— Слушай меня внимательно, — сказала я, поворачивая Мишу к себе и глядя ему прямо в глаза. — Я не тётя Аля. Я не другие. Я — Лика. И я не собираюсь никуда уходить.

— Правда? — его голос дрогнул.

— Правда.

Он приподнялся на локте, вглядываясь в моё лицо с такой интенсивностью, будто искал там ответ на главный вопрос жизни.

— А навсегда? Ты останешься навсегда?

Я открыла рот, чтобы ответить, и поняла, что не могу произнести ни слова. Не потому что не хотела. А потому что это обещание было слишком огромным. Слишком важным. Слишком страшным после всего, что он пережил.

— Миш, — снова попытался вмешаться Демид, но я подняла руку.

— Подожди, — сказала я, не отрывая взгляда от мальчика. — Ты правда хочешь, чтобы я осталась навсегда?

— Да! — выпалил он с такой страстью, что у меня защипало в глазах. — Ты же… ты моя. И дядина. Ты наша. Мы же семья. Правда?

«Мы же семья». Три простых слова, которые разрушили последние барьеры в моей душе.

Я посмотрела на Демида. Он смотрел на нас, и в его глазах стояли слёзы. Настоящие, мужские, не пролитые, но уже не скрываемые. Он кивнул мне — едва заметно, но я поняла.

— Правда, — сказала я, обнимая Мишу и прижимая его к себе. — Мы семья. И я останусь с вами навсегда.

Он выдохнул — длинно, с облегчением, как будто скинул с плеч невидимый груз. Потом прижался ко мне всем телом и замер. Через минуту его дыхание стало ровным — он уснул, прямо так, в моих объятиях, на ковре среди остатков попкорна.

Мы с Демидом сидели молча, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить его. Наши взгляды встретились над спящей головой Миши.

— Ты слышала? — прошептал он.

— Слышала.

Он протянул руку через Мишу и взял меня за руку. Его пальцы были тёплыми, чуть дрожащими.

— Он никогда никого не просил остаться навсегда. Никогда. Даже меня.

У меня сжалось сердце.

— Почему? — Потому что он знал, что я никуда не денусь. Я обязан. А ты… ты выбрала. Ты могла уйти. Ты не обязана. И он это чувствует.

Я смотрела на спящего мальчика — такого маленького, такого хрупкого, такого доверчивого. Он поверил мне. Он открыл своё израненное сердечко и сказал: «Останься навсегда».

— Я не подведу его, — прошептала я, скорее себе, чем Демиду. — Никогда.

— Я знаю, — ответил он. — Потому что ты — это ты. Ты не умеешь подводить.

Мы ещё долго сидели так, втроём, на ковре, под светом умирающего вечера. Миша спал, доверчиво прижавшись ко мне. Демид держал мою руку. А я смотрела на них и понимала: вот оно. То самое «навсегда», о котором я никогда не думала, которое не планировала, которое случилось само. И оно было лучше любых карьерных вершин. Лучше любых амбиций. Лучше всего, что я могла себе представить.

Позже, когда мы всё-таки перенесли Мишу в кровать и уложили, Демид обнял меня у двери его комнаты.

— Ты сделала его счастливым, — сказал он в мои волосы. — Ты сделала нас счастливыми.

— Мы сделали друг друга счастливыми, — поправила я. — Это работает только так.

Он поцеловал меня — долго, нежно, с такой благодарностью, от которой у меня подкашивались колени.

— Навсегда, — прошептал он, отрываясь от моих губ. — Ты слышала? Он попросил тебя остаться навсегда. И я… я прошу тебя о том же. Не как няню. Не как… не знаю, кого. Просто как тебя. Как Лику. Останься с нами. Навсегда.

Я смотрела в его глаза — такие серьёзные, такие открытые, такие уязвимые. И видела в них всё: страх, надежду, любовь. Всё, что он никогда не говорил вслух.

— Я уже осталась, — ответила я. — Разве ты не понял? Я уже давно никуда не собираюсь.

Он улыбнулся — той редкой, настоящей улыбкой, которая освещала всё его лицо и делала его почти мальчишеским.

— Я понял. Просто хотел услышать.

— Слышишь? — я привстала на цыпочки и прошептала ему в самое ухо: — Навсегда.

В ту ночь мы впервые уснули вместе. Не потому что планировали, не потому что искали повод. Просто потому что не могли быть порознь. Потому что «навсегда» началось прямо сейчас, и не хотелось терять ни минуты.

А утром нас разбудил Миша, который влез между нами в кровать и заявил:

— Я так и знал! Теперь вы точно никуда не денетесь, потому что я вас поймал!

Мы рассмеялись. И в этом смехе, в этом утре, в этой новой, уже окончательной реальности было столько счастья, что его хватило бы на всю оставшуюся жизнь.

Навсегда. Такое страшное и такое прекрасное слово. Оно больше не пугало. Оно грело.

Лика

После того вечера, после Мишиного «навсегда», после нашей первой ночи, наступило затишье. Такое обманчивое, предгрозовое затишье, когда воздух становится тяжёлым, а птицы замолкают.

Мы были счастливы. Слишком счастливы. Я должна была понять, что так не бывает. Что у всего есть цена.

Всё началось с мелочи. С детской лжи.

Миша разбил вазу. Не какую-то там, а антикварную, стоявшую на комоде в коридоре — единственную вещь, которую Демид, кажется, действительно ценил из обстановки. Говорил, что она принадлежала его бабушке.