- Представь себе, да. И подумать, что для меня важнее: быть с тобой или…

Вдруг всплыл перед глазами один давнишний эпизод. Котьке было полгода, мы с мамой вынесли его во двор посмотреть на свежевыпавший снег. Опустили на засыпанную дорожку, он сделал несколько шагов и остановился, брезгливо отряхивая лапы. И такое недоумение и возмущение было на его мордочке, что мы не могли удержаться от смеха.

- Или остаться с чистыми лапками, - закончила я фразу. – Относительно чистыми, конечно. Потому что еще с того раза не отмыла. Да и не отмою до конца никогда.

- Лера, ну не тяни уже. Если важнее чистые лапки, не обязательно было ехать сюда. Если, конечно, ты не решила, что перепихнуться на прощание – хорошая идея.

Наверно, я должна была обидеться. Но это означало бы, что он прав. Не насчет перепихнуться, а насчет того, что не обязательно было ехать к нему. Можно было и по телефону все сказать. Или вообще написать.

Извини, но…

Поэтому я просто его поцеловала. И сказала тихо, почти шепотом:

- Я люблю тебя. И буду с тобой – если тебе это надо. Не «попробуем, как получится», а по-настоящему. Если я тебе нужна… мы с Марусей.

- Лерка! - Он так прижал меня к себе, что я пискнула. – Прости! И я люблю тебя. Очень люблю, Лера. Всю ночь не спал. Думал, как буду жить, если ты решишь, что ни к чему тебе такое. И не мог представить – себя без тебя. Хотелось позвонить и сказать: «Не бросай меня, пожалуйста, я не смогу без тебя».

От этих слов меня разнесло в клочья. Я разливалась ручьем, уткнувшись в его плечо, а он целовал меня, шептал что-то глупое и смешное, уговаривал не плакать, раздевал, нес в спальню.

И никогда еще не было так остро, так невыносимо прекрасно, до слез, до искусанных в кровь губ. Отгородившись от всего света, растворившись друг в друге, повторяя снова и снова сквозь сбитое дыхание:

- Люблю… тебя…

Потом мы ехали по пустым улицам – перевалило за полночь. Напряжение отпустило, из меня словно вытащили проволочный каркас. Сидела, откинувшись на спинку, смотрела на ночные огни, улыбалась расслаблено. Понимая при этом, что все еще только начинается. Не в новогоднюю ночь, не в те дни за городом – сейчас. Что будет сложно и страшно. Что в какой-то недобрый момент я наверняка пожалею, а может, и не раз.

Но это уже ничего не значит.

Потому что я люблю его. Потому что вот теперь мы точно вместе.

Они не спали. Оба. И оба вышли в прихожую. С одинаково вопрошающим взглядом.

Ну и что, мои дорогие, вы хотите услышать? Что мы расстались? Или что вот прямо завтра утром бежим в загс? Второе точно анрил. Хотя бы уже по той пошлой причине, что я еще замужем и неизвестно сколько там останусь. Так что альтернативой может быть только, как это называется, блудное сожительство. Ну или вариант лайт: такие вот дежурные возвращения Золушки верхом на тыкве.

- Все хорошо, - сказала устало. Мне и правда дико хотелось спать.

Понимайте как хотите.

Папа молча поцеловал меня в макушку… в одну из макушек, потому что у меня их было две. Говорят, это к счастью. Поцеловал и ушел в спальню.

- Ну и хорошо, что хорошо, - вздохнула мама. – У нас тоже все хорошо. Муся уже уверенно стала садиться. Сядет – и хохочет. Радуется. Такая позитивная девка растет.

Я улыбнулась и пошла в ванную.

Вот он – возраст. Когда было лет двадцать, при возвращении домой, что с бурного свидания, что с вечеринки, хотелось только одного: упасть в постель и отрубиться. А теперь сначала надо смыть макияж, принять душ, намазаться пятью видами кремчиков. Даже если утром никуда не идти и никто не увидит тебя мятым гоблином.

Но сейчас я поймала себя на мысли о том, что не хочу смывать Лешку. Его запах, прикосновения, поцелуи. Стояла, смотрела в зеркало, а видела совсем другое. То, что было недавно у него дома.

Это был третий мужчина, которому я сказала «люблю». Нет, мыслей о том, что вот это настоящее, а раньше заблуждалась, не было. Пока человек уверен, что он любит, он действительно любит. Но сейчас я почему-то не сомневалась: что бы ни случилось, я об этом не пожалею и мне не будет за свое признание стыдно. Даже если любовь – не дай бог! – пройдет.

Закончив со всеми процедурами, я влезла в пижаму и пошла к Марусе в детскую. Я и здесь спала вместе с ней, в своей бывшей комнате. Когда съехала, мама превратила ее в свой кабинет-будуар-спортзал, но сейчас согласилась уступить ее нам. В гостиной было папино царство, его выселять не хотелось.

Маруся спала, я сняла с тахты покрывало, забралась под одеяло и только тут спохватилась, что так ничего и не надумала по Аниным вариантам гостиной. А ведь она просила решить до завтрашнего дня. С Лешкой мы, разумеется, к этому разговору не вернулись, не до того было. И хотя квартира моя и ремонт тоже мой, все равно без него выбирать не хотелось.

«Леш, спишь?» - набила и отправила.

«Сплю, а что?» - прилетело тут же.

«Извини, но мне завтра надо по гостиной ответ дать».

«И что? Хочешь, чтобы я выбрал?»

«Мне просто все нравятся. А тебе, может, что-то не глянется. Посмотри, а?»

Я переслала ему эскизы.

«Первая не очень. Как-то слишком строго. Может, в цвете будет лучше, не знаю. Остальные ок».

«Хорошо, спасибо. Спокойной ночи».

«Спокойной, Лер. До завтра».

Я пострадала еще над оставшимися вариантами и отложила до утра. Которое мудренее – но это не точно. А ощущение было такое… теплое. Словно выбирали что-то для квартиры, где будем жить вместе. Может, так и будет?

Скрипнула дверь, я вздрогнула, но это был Котька. Прошел степенно по комнате, запрыгнул на тахту, устроился у меня в ногах. Днем он спал на ковре рядом с Марусиной кроваткой, а ночью со мной. Мама даже немного ревновала.

- Ма, он просто помнит, кто его принес, - смеялась я. – Они такие вещи не забывают.

Котьку действительно когда-то притащила я. Тощего, дрожащего котенка, облезлого и блохастого. А вырос роскошный пушистый котяра. Как мы его звали, Принц помойки. Сейчас ему было уже восемнадцать лет – преклонный кошачий возраст. А еще он был баюн – мурчал так громко, как будто внутри работал моторчик. Под эти уютные звуки я и провалилась в сон. Из которого – ну а как же?! – через секунду выдернула Маруся.

Мать, семь утра, просыпайся, давай жрать!

Чудовище ты мое ненасытное, когда ж ты будешь есть как все человеческие люди?

Ой, Лера, не торопи, скоро. Уже совсем скоро. Еще пожалеешь об этом благословенном времени. Как и о пальце ноги, засунутом в рот.

Поспав еще немного и поднявшись, я снова начала страдать над гостиной. Выбрала все-таки один из двух вариантов и отправила Ане. За этим занятием утро куда-то исчезло. Когда я разводила Марусе на второй завтрак рисовую кашу, мама не выдержала.

- Лер, ну… что?

- Выбрала, - машинально ответила я, сражаясь с подогревателем. – Отправила.

- Что? – удивилась она. – Кого? Куда?

Черт, проболталась! Я же сказала, что проект уже есть, вот-вот ремонт начнется, поэтому и переехала.

- А… поправки к проекту, - вывернулась я. – Извини, задумалась. Ты о чем?

- Об Алексее.

- А что о нем? Папа ведь тебе все рассказал? Он попросил хорошо подумать. Я хорошо подумала. Ничего не изменилось.

- И что?

- Если тебе интересны наши планы на будущее, то пока их нет. Конкретных планов, по списку.

- Он приятный…

Из-под этих двух слов торчали ослиные уши «но».

- Но? – уточнила я. – Ладно, скажи прямо, тебе за меня страшно. Так?

- Это странно? – Мне показалось, что она обиделась.

- Нет. У меня бы на твоем месте вообще, наверно, была бы паника-истерика. Мам, у меня всю прошлую ночь была паника-истерика. Хотя я обо всем знала. Просто папа заставил посмотреть немного с другой стороны. В другом ракурсе. И задуматься, могу ли я быть с человеком, брат которого убил отца и подставил его самого, а мать выбрала убийцу. Раньше как-то не очень понимала фразу, что замуж выходишь не только за мужчину, но и за всю его семью. Казалось глупостью. Но нет, не глупость.