«Прима донна» обитала в великолепном дворце псевдоантичного стиля, который так обожают итальянцы. Что ж, семейство Корнаро одно из богатейших в Венеции, а родитель многоученой дотторы — казначей Святого Марка, хранитель бездонного кошелька Республики. Можно вообразить, какое приданое он давал за дочерью, и всё же никто не польстился. Вот ученая мышь и придумала себе развлечение. Должно быть, уродлива, как смертный грех.

— Сколько лет госпоже Корнаро? — спросил Д’Эстре, выходя из кареты.

— Полагаю, около тридцати пяти. Когда смотришь на нее, кажется, что меньше, а когда беседуешь с ней — что намного больше. Сейчас сами увидите.

Опрятная служанка провела духовных особ через анфиладу парадных комнат. Стены и потолки были расписаны фресками, белели мраморные статуи, а в просторной зале почему-то стояли ряды стульев.

— Здесь проводятся знаменитые концерты — хозяйка любит музыку, — пояснил падуанец. — В остальное время палаццо пустует. Сама она живет в маленькой пристройке, там только кабинет и спальня, похожая на келью.

— Надо же, — учтиво подивился француз, а сам подумал: в какой дворец ни посели мышь, она будет ютиться в темной норке.

Прошли насквозь, спустились в прелестный сад, в конце его зеленел обросший вьюнами домик.

Служанка с поклоном отворила дверь.

Сначала показалось, что комната пуста. Гостю она очень понравилась. У него дома был такой же кабинет: шкафы с книгами, широкий письменный стол, даже телескоп у окна, направленный в небо. Только здесь у стены еще чернела и белела исписанная мудреными формулами школьная доска, а посередине блестел лаковыми боками огромный глобус.

Из-за него сначала выглянула, а потом вышла худощавая дама с перевязанными лентой вьющимися волосами, сняла с носа большущие очки, сказала кардиналу Барбариго:

— Приветствую вас, монсиньор.

На второго вошедшего, тоже одетого в алую сутану, посмотрела вопросительно.

— И вас, монсиньор…

— Д’Эстре, посланник короля французского в Риме, — представился он, испытывая изрядное удивление. Дама была хоть и тоща, но очень недурна собой, невзирая на неюный возраст. Поразительно, что осталась старой девой.

Сели в кресла. Завязался разговор. Кардинал Барбариго представил гостя, перечислив все его титулы, звания и регалии, не забыл даже упомянуть, что он шевалье ордена Святого Духа. (Готовился к встрече, а стало быть догадывается, зачем я здесь, понял Д’Эстре).

— Вы член французской Академии? — Вот единственное, что заинтересовало в длинном перечне регалий хозяйку. — Каков же род ваших научных интересов?

— Такой же, как и у вас, мадемуазель. Философия, — улыбнулся Д’Эстре. И мысленно прибавил: «Только настоящая, осмысляющая бытие, а не пробавляющаяся попугайским цитированием Аристотеля». — Однако ваш круг занятий много шире, не правда ли? Что это за письмена на доске?

— Высчитываю массу земного шара, — ответила ученая мышь, показав на глобус.

— Увлекательное занятие. И главное никто не проверит результат на весах, — не удержался от иронии Д’Эстре.

Он уже знал, как нарисует для короля сей падуанский миракль: в виде очкастой мыши, рядом с огромным глобусом.

Шутке «доттора» улыбнулась, но рта больше не раскрывала. Лишь признательно кивала, когда Барбариго говорил про нее что-то лестное, а падуанский кардинал принялся расписывать научные достижения своей протеже и всё не мог остановиться.

Восторженная эвлогия прервалась, когда вошла служанка.

— Записка вашему высокопреосвященству. Всадник прискакал. Говорит, срочная.

Развернув листок, Барбариго переменился в лице. Схватился за тугой ворот, поднялся с кресла.

— Прошу извинить, монсиньор. Сударыня… Мне нужно срочно уехать. Уверен, вам найдется, о чем побеседовать.

И кинулся к выходу чуть не бегом, только зашуршала сутана.

Д’Эстре был раздосадован и обескуражен тем, что остался тет-а-тет с этим чудом в юбке, однако решил держаться легкого тона.

— Вам ведомы все тайны Земли, о умнейшая из женщин, — сказал он с улыбкой. — Разгадайте мне эту. Куда и ради чего мог сорваться с места его высокопреосвященство? По крайней мере выдвиньте гипотезу.

— Гипотетировать не понадобится, — улыбнулась и хозяйка. — Кардинал Барбариго больше всех на свете любит свою единственную дочь Бьянку, а она на сносях. Должно быть, начались роды.

Тому, что у князя церкви есть дочь, Д’Эстре не удивился — эка невидаль, в Риме полным-полно кардинальских и епископских бастардов. Однако окончательно решил для себя: «Этот кандидат нам определенно не подходит. Знал ведь, что решается его будущее, но чувства у него сильнее разума. Такого понтифика нам не нужно».

Надо было возвращаться восвояси, проделать весь утомительный путь в обратном направлении, разве что не заезжая в Венецию, чтобы опять не попасть в сети дожева гостеприимства. Галере было велено дожидаться в Кьодже. Зато можно снять перчатки, во всяком худе не без добра, философски сказал себе монсиньор, с удовольствием стянул алые шелковые guanti флорентийской работы и пошевелил сухими белыми пальцами.

Хозяйка молчала, глядя на гостя с учтивым, но отсутствующим выражением лица. Очевидно она тоже неплохо владела искусством терпения, а может быть просто привыкла, что падуанский верховный пастырь привозит важных визитеров поглазеть на местную достопримечательность. О чем бы таком еще ее спросить, чтоб развлечь кузена Луи?

Д’Эстре увидел разложенную на столе карту звездного неба — превосходную, с мастерски прорисованными деталями. Такими схемами обычно пользуются гадальщики-звездочеты, гордо именующие себя «астрологами». Неудивительно, что «доттора-лауреата» увлекается этой чепухой. Она наверняка и философский камень по ночам добывает. Или выращивает Волшебную Мандрагору.

— Я вижу, вам подвластны и тайны звезд. Могу ли я попросить вас, госпожа Корнаро, составить гороскоп, предсказывающий будущее Европы и всего подлунного мира, — попросил он, изобразив благоговейность. Вот что наверняка понравится королю, Луи обожает пророчества.

— По звездам нельзя предсказать будущее, — молвила хозяйка. — Впрочем будущее мира и так очевидно.

— Лишь вашему острому рассудку. Не нам, простым смертным. Просветите меня, прошу вас.

Он произнес эти слова с самым серьезным видом.

— Человеческая цивилизация находится в детском возрасте, — сказала Елена Корнаро будто о чем-то само собой разумеющемся. — Даже в самых просвещенных странах общество подобно ребенку восьми лет, который пока еще совсем не развит, пугается всего непонятного, без конца попадает в разные глупые ситуации, болеет детскими болезнями и постоянно перепачкан в грязи. По моим расчетам, год взросления цивилизации равен пятидесяти астрономическим годам, то есть через сто лет, к 1780 году, наш ребенок будет десятилетним, а это уже возраст небезобидного озорства; к 1930 году, достигнув тринадцатилетия, человечество превратится в шкодливого и жестокого подростка; к 2030 году, в пятнадцать лет, оно станет юношей, то есть его физическая сила будет опасно опережать умственное развитие. Первичной зрелости мы как биологический species достигнем не ранее чем лет через четыреста-пятьсот. Если, конечно, до того не погубим себя какой-нибудь безрассудной выходкой.

Кардинал слушал сначала снисходительно, потом изумленно. Это были в точности его собственные мысли, которыми он никогда ни с кем не делился, ибо где же взять собеседника, способного к такому полету ума? Правда, расчеты Сезара Д’Эстре были оптимистичней. Он уповал на то, что заря Разума, забрезжившая на европейском горизонте, приведет самые просвещенные страны, прежде всего Францию, к относительной чистоте уже лет через сто, где-нибудь на исходе восемнадцатого столетия.

Хозяйка рассмеялась.

— Точно с такими же лицами взирали на меня ученые мужи, явившиеся на мою защиту диссертации. Будто на Валаамову ослицу, заговорившую человечьим языком, или на обученную ловким трюкам обезьяну.

— Простите их и простите меня, сударыня, — пролепетал прелат. — Мы все сотканы из предубеждений и ложных представлений, мы приучены смотреть на женщин как на полуодушевленных созданий. Но верно и то, что я никогда не встречал женщин подобных вам. Таких, вероятно, больше и нет. Либо же вы женщина только по видимости.