Внедорожник рванул вперёд, поднимая за собой вихрь снежной пыли, оставляя позади санаторий и женщину, которая только что поняла, что эта война будет намного сложнее, чем она думала.

Мужское молчание — это отдельный вид пытки для женщины.

Мы ехали уже минут сорок. И все эти сорок минут Миша молчал. Он вцепился в руль и смотрел строго вперёд, в пляску снежинок в свете фар.

Я ёрзала на сиденье. Сначала поправила ремень. Потом переложила телефон из одного кармана в другой. Потом попыталась найти удобное положение для ног, но в этом «монстре» было не так-то просто его найти, учитывая, что пол здесь находился где-то на уровне второго этажа обычной легковушки.

Молчание давило. Я понимала, Миша думает. Он всё ещё там, на крыльце, в той немой дуэли с Леной. Он прокручивает в голове варианты, стратегии, пути отхода. Но мне нужно было вернуть его «сюда». В эту машину, ко мне.

— Слушай, Лебедев, — не выдержала я, нарушая тишину. — А этот твой Волков… Он вообще нормальный?

Миша даже не моргнул.

— Нормальнее нас с тобой, — буркнул он, не поворачивая головы.

— Это не показатель, — фыркнула я.— Учитывая, что мы сбежали с работы, бросив сто двадцать голодных пенсионеров и одну разъярённую дуру, наша нормальность под большим вопросом. Я про другое. Он тоже из этих… суровых таёжных мужчин, которые бреются топором и чистят зубы еловой веткой?

Уголок губ Миши дрогнул. Ага, лёд тронулся.

— Почему сразу топором? — он наконец-то скосил на меня глаз, и в нём мелькнула искорка веселья. — Саня интеллигент. Человек с высшим образованием, между прочим. Он бреется ножом выживания.

— О, ну это меняет дело! — рассмеялась я. — Значит, мы едем в гости к Рэмбо? Шашлык он будет нанизывать на штык-нож, а вместо тарелок у нас будут сапёрные лопатки?

— Не исключено, — Миша расслабил хватку на руле. — Волков — он, знаешь, эстет. В своём роде. Любит порядок. Если он сказал «шашлык», значит, мясо будет замариновано по уставу, а угли разложены по ранжиру.

— Надеюсь, он не заставит нас маршировать перед ужином?

— Только если ты сама захочешь, — хмыкнул Миша. — Но вообще, Саня мировой мужик. Он мне жизнь спас. Дважды. Один раз в Антарктиде, когда нас накрыло, а второй раз, когда я разводился. Он тогда просто приехал, молча поставил ящик коньяка и сидел со мной три дня, пока я смотрел в стену.

— Он тоже из «ваших»? — у меня в голове не складывалось Антарктида плюс ФСБ, хоть убей.

— Да, мы начинали вместе, только он потом ушёл. — Миша замолчал, что-то вспоминая. — У него отец был ФСБшников, так он его до последнего клевал, что Саня всё бросил и в силовики подался. Папы не стало, сразу после трагедии во льдах, вот он и ушёл учиться в академию ФСБ. А дальше тебе будет не интересно.

Я притихла. За лёгким тоном скрывалась бездна, в которую я боялась заглядывать. История их дружбы была написана уж точно не чернилами.

Машина вдруг начала замедляться. Мы были посреди «нигде». Вокруг стена чёрного леса, ели, согнувшиеся под тяжестью снега, и узкая белая лента дороги, уходящая в бесконечность.

— Ты чего? — насторожилась я. — Сломались? Или нам нужно отстреливаться от волков?

Миша свернул на обочину, где снега было по колено, и заглушил двигатель.

— Выходи, — коротко бросил он, отстёгивая ремень.

— Лебедев, если ты решил меня здесь убить и закопать, то учти, я буду являться тебе во сне и из того света изводить, — попыталась отшутиться я, но сердце пропустило удар. Не от страха. От предвкушения.

— Выходи, Марин. Не бойся.

Я открыла дверь. Морозный воздух обжёг лицо, мгновенно выбив из лёгких запах тёплой кожи салона. Я спрыгнула в сугроб, провалившись почти по край сапог. Хорошо хоть, что я в брюках, а не в юбке.

Миша уже стоял у капота. Вокруг нас была настоящая ночь. Не та, городская, разбавленная фонарями и вывесками, а первобытная. Небо над головой было таким высоким и звёздным, что кружилась голова. Казалось, протяни руку и наберёшь горсть ледяных алмазов.

Миша подошёл ко мне сзади и обнял, укутывая в полы своей куртки. Его тепло окутало меня, как пуховое одеяло.

— Слушай, — шепнул он мне на ухо.

— Что слушать? — так же шёпотом спросила я. — Тишину?

— Нет. Тишины здесь не бывает. Слушай озеро. Мы стояли на высоком берегу. Внизу, под обрывом, расстилалось огромное белое поле, под ним было замёрзшее озеро. И оттуда доносились странные звуки. Сначала я не поняла, что это. Казалось, где-то далеко идёт поезд. Гулкое, низкое уханье. Потом резкий треск, похожий на выстрел. Потом тонкий, вибрирующий звон, словно кто-то провёл пальцем по краю гигантского хрустального бокала.

— Это лёд, — сказал Миша, прижавшись губами к моему затылку. — Он дышит как живой. Расширяется от мороза, сжимается. Там, внизу, идёт постоянное движение. Люди думают, что лёд мёртвый. А он «поёт».

Я стояла, затаив дыхание. Звуки были космическими. Пугающими и завораживающими одновременно.

— В Антарктиде лёд поёт по-другому, — продолжил он, и я почувствовала, как он уткнулся носом в мою макушку. — Там он «стонет». Как будто ему больно. А здесь он просто ворчит. Как старый дед.

Я повернулась в его кольце рук, чтобы посмотреть ему в лицо. В звёздном свете его глаза казались чёрными провалами, но я видела в них отражение этого ледяного космоса.

Это была его стихия. Холод, снег и лёд. Он понимал этот язык. И сейчас он переводил его для меня.

— Красиво, — прошептала я. — И страшно.

— Нестрашно, — он провёл пальцем по моей щеке, стирая несуществующую снежинку. — Пока ты знаешь правила, лёд тебя не тронет. Он честный, в отличие от людей.

В этот момент я поняла про него всё. Почему он сбежал сюда и прячется в своей котельной. Он искал место, где всё просто. Где нет двойного дна, нет интриг и подлости. Лёд либо держит тебя, либо ломается. Всё честно.

И сейчас в этот его честный, чистый мир вторглась грязь. В лице Лены, в лице Клюева, в лице всей этой московской суеты, от которой он так старательно отгораживался.

— Миша, — сказала я твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Я не дам ей это сломать. Слышишь? Ни ей, ни кому-либо другому. Это твой мир. И теперь немножко мой. А я своё не отдаю.

Миша смотрел на меня долго и серьёзно. Потом наклонился и коснулся своим лбом моего лба.

— Знаю, Марин. Ты же у меня атомный ледокол «Ленин». Тебе льды нипочём.

Мы стояли так ещё минуту, впитывая этот странный, гулкий звук поющего озера и тепло друг друга.

— Поехали, — наконец сказал он, отстраняясь. — А то Волков там уже, небось, третий раз чайник ставит. И тебя заморожу. Нос уже красный.

— Это от волнения, — соврала я, поспешно залезая обратно в тёплое нутро «Ласточки».

Обратную дорогу мы ехали веселее. Миша включил радио, какую-то станцию, где крутили старые добрые песни нашей молодости. Мы даже пытались подпевать под «Queen», хотя оба безбожно фальшивили, особенно на высоких нотах Фредди.

Напряжение отступило. Я чувствовала себя как в юности, когда сбегаешь с уроков с самым красивым мальчиком в классе. Впереди была ночь, друзья, баня и ощущение, что мы всё сможем.

— Почти приехали, — сказал Миша, сворачивая с трассы на узкую лесную грунтовку. — Вон, видишь огни? Вот и берлога Сани. Там забор трёхметровый, как на зоне, но внутри уютно.

— Может логового? — хихикнула я. — Берлога-то у тебя. Он же Волков.

— Так и я не Медведев, — заворчал Михаил. — А вы все дразнитесь!

Машина прыгала по ухабам, фары выхватывали из темноты стволы сосен. Мы подъехали к повороту, за которым должны были быть ворота.

Миша вдруг резко ударил по тормозам. Внедорожник пошёл юзом, но остановился.

— Какого чёрта… — прошипел он.

Я посмотрела вперёд. Массивные железные ворота дачи Волкова были распахнуты настежь. Одна створка криво висела на петле, словно её таранили.

Но не это было самым страшным.

На девственно чистом снегу, прямо перед въездом, виднелись следы. Глубокие, свежие колеи от широких шин. И это были не следы загородного уазика Волкова.