Дверь номера с табличкой «Люкс» за нами захлопнулась и я прижалась спиной к прохладному дереву, чувствуя, как сердце колотится от злости, перебивая даже пульсацию в висках. Перед глазами всё ещё стояла эта картина, кабинет Пал Палыча, перепуганное лицо нашего директора и Елена Викторовна. «Пакман» в юбке, и её оценивающий взгляд, который разглядывал мясо на рынке. Где тут филе, а где обрезки.

Странно! Что со мной сделали эти люди. Миша, директор и весь персонал санатория, что мне не всё равно на них. С Мишей, допустим, понятно… Но сегодня, с появлением реальной угрозы для всех, я приняла этот вызов, как свой, личный. А вот к Мише ещё будут вопросы.

— Марин, ты сейчас дырку в двери просверлишь, — раздался низкий, с хрипотцой голос.

Я вздрогнула и отлипла от двери. Михаил уже сидел в своей любимой, до неприличия растянутой позе, ноги широко расставлены, руки свисают с подлокотников, голова откинута назад. На фоне мебели с гнутыми ножками и тяжелых бархатных штор цвета пыльной розы он смотрелся чужеродным элементом. Как викинг, случайно забредший в будуар императрицы.

Внешне он казался расслабленным, этакая гора спокойствия в красном свитере. Но, за этот месяц, я узнала его слишком хорошо. Я видела, как напряжены мышцы на его шее, как побелели костяшки пальцев, сжимающих подлокотник. Он был как взведённая пружина, готовая распрямиться и снести всё на своём пути.

Я начала мерить шагами комнату. Шпильки моих ботильонов выбивали нервный ритм по паркету.

— Ты видел её? — выдохнула я, резко разворачиваясь на каблуках. — Нет, ты видел? Она же не просто приехала наводить свои порядки. Она приехала нас «жрать».

Миша приоткрыл один глаз и лениво посмотрел на меня.

— Видел, Марин. Трудно не заметить женщину, которая страшнее атомной войны и смотрит на людей, как на бактерии под ободком унитаза.

— Почему ты молчал? — Я всплеснула руками, чуть не задев пыльный абажур, нависающую над столом. — Нет, я конечно понимаю, мы ещё не настолько близки, чтобы делиться сокровенным. Но, Миша, тридцать процентов! Тридцать процентов акций этого санатория! Ты понимаешь, что это значит?

Я остановилась напротив него, уперев руки в бока. Мои пальцы впились в ткань брюк.

— Ты почти совладелец, Миша! Ты же можешь выкинуть её за шиворот, со своими хотелками! И почему ты живёшь в той каморке за кухней, где из удобств только раковина и вид на задний двор? — Я обвела рукой пространство «Люкса». — Ты мог бы жить здесь! Ну, или хотя бы в номере, где не дует из всех щелей, и где не нужно спать в обнимку с обогревателем!

Миша хмыкнул, наконец-то выпрямляясь. Его тёмные глаза с прищуром скользнули по лепнине на потолке, изображающей пухлых купидонов с лицами передовиков производства.

— Марин, побойся бога, — его губы тронула кривая усмешка. — Ты посмотри на этот версаль местного разлива. Тут лепнина на мозг давит. Золотые кисти на шторах, ковёр с дурацким орнаментом. Я бы тут через два дня повесился на этих самых шторах от тоски.

Он почесал небритую щёку и с совершенно серьёзным видом добавил:

— А у меня в каморке, какой никакой, а уют. Мох в углу экологически чистый растёт, между прочим. Паук Валера опять же. Мы с ним уже породнились, он мне по вечерам моральную поддержку оказывает. А здесь что? Купидоны? Они ж на меня смотрят, как налоговая инспекция.

Я фыркнула, чувствуя, как злость начинает потихоньку отступать, уступая место привычному теплу, которое всегда разливалось в груди рядом с этим невозможным мужчиной.

— Валера у него, — проворчала я, подходя ближе и опускаясь на край дивана. — Ладно, принимаю твою иронию за шок. Ты не исправим, Лебедев.

— Какой есть, — развёл он руками. — Прежде чем Лену выкидывать, нужно сначала хорошенько подумать. Там много нюансов.

— Миша, она не отстанет, — мой голос стал тише и серьёзнее. — Я знаю таких женщин. Это московская порода. Акулы в человеческой коже. Она уже провела аудит и знает про твои акции. Я уверена, что она прям сейчас готовит план, как с тобой воевать.

Миша перестал улыбаться. Лицо его закаменело, превратившись в ту самую маску, которую он носил, когда мы только познакомились. Маску человека, который привык выживать во льдах, где любая ошибка стоит жизни.

— Это не твоя война, Марин, — глухо произнёс он, не глядя на меня. — Тебе не нужно в это ввязываться. У тебя кухня, меню, твои текстуры и эспумы. Оставь Лену мне. Я сам разберусь.

— Ещё чего! Я только недавно тут порядок навела, чтобы пришла какая-то и указала мне на дверь? — я скептически выгнула бровь. — Кстати, как «воевать» будешь? Будешь кидаться в неё замороженными пельменями? Или закроешься в подвале и будешь ждать, пока она уйдёт?

Он резко встал. В тесной комнате сразу стало мало места. Миша подошёл к окну, за которым сгущались синие карельские сумерки. Его широкая спина в вязаном свитере закрывала половину обзора.

— Я знаю её лучше, чем кто-либо, — сказал он, глядя на заснеженные ели. — Она уничтожает всё, к чему прикасается. Я не хочу, чтобы она коснулась тебя. Собирай вещи, Марин. Поезжай в город, пережди пару недель. Или в Москву. Там безопасней будет.

Я почувствовала, как внутри снова поднимается волна возмущения. Ах, вот как? Спрятать меня? Услать подальше, как ребёнка, пока взрослые дяди и тёти будут делить активы?

Я встала и подошла к нему, развернув к себе лицом. Пришлось задрать голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Лебедев, ты, кажется, забыл, с кем разговариваешь, — процедила я, чеканя каждое слово. — Я выжила на кухнях лучших ресторанов Москвы, где шеф-повара швыряли в меня ножами, а критики смешивали с грязью за лишний грамм соли. Я прошла через развод, потерю карьеры и ссылку в эту глушь. Ты думаешь, меня можно напугать какой-то наманикюренной стервой в «Шанели»?

Я ткнула пальцем в его твёрдую грудь.

— Я таких, как твоя Лена, ела на завтрак. Без гарнира и соуса. Она думает, что она хищник? Пусть попробует укусить. Я ей зубы пересчитаю и счёт выставлю. Как раз мне, в этом замесе, самое место.

Миша посмотрел на меня с тревогой и накрыл мою ладонь своей огромной, шершавой рукой, испещрённой шрамами от обморожения.

— Ты не понимаешь, Марин, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучала горечь, от которой у меня защемило сердце. — Дело не в деньгах. И не в санатории. Лена, она как… вампир. Ей физически больно видеть, что «жертва» выжила. Что я не спился, не сдох под забором, не превратился в овощ после того, как она меня вышвырнула.

— Слушай, а за что она так тебя ненавидит? — тихо, почти шёпотом спросила я. — Это же тупо, вернуться сюда, чтобы тебя «доесть».

— Ну-у, не лично меня, — чуть отстранился он. — Просто моё участие в этом мероприятии лишь приятное совпадение. На аперитив — санаторий, а я на десерт.

Миша чуть расслабился и притянул меня к себе за руку.

— Я сделал то, что она просила не делать. Вместо того, чтобы сидеть на кафедре, преподавать и сторожить её юбку, я уехал в экспедицию, — Михаил усмехнулся, смотря куда-то в даль. — От меня ждали быстрого роста в карьере, не покидая дома. Но так не бывает.

— Правильно я понимаю, надо было всё и сразу?

— Наверное, да. Я сильно не вдавался в подробности, — Миша погладил меня по щеке. — За то, что я хотел блестящую карьеру учёного, меня обвиняли во всем подряд, «всю жизнь на тебя положила…», «пока ты там… я тут…». В общем, даже не хочу в эту грязь тебя посвящать.

— Стандартная классика. Как у всех, — я погладила его по щеке, в ответ.

— А я не хотел «как у всех».

Он перехватил мою руку и сжал чуть сильнее, но бережно, боясь причинить боль.

— Она увидела, что я счастлив. Что у меня есть дело, есть друзья. Что у меня есть ты. И это бесит её больше всего. Акции ей не интересны, Марин. Она пришла, чтобы доказать, что я ничтожество. Чтобы отобрать всё, что мне дорого, и посмотреть, как я сломаюсь. Второй раз.