— Шесть дней, — подтвердила. — Так что с туалетом не затягивайте. На станции будет остановка десять минут, там есть пиво, но если опоздаете, то никто вас ждать не будет.

Встала, одернула форменный пиджак, поправила у зеркала волосы, подкрасила губы и вышла из купе. В коридоре прислонилась к стене. Выдохнула.

Гуляев Марат Рашидович. Собственной персоной. С похмелья, в мятом камуфляже, с красными глазами. Все равно узнаваем. Все равно он. Вот же засада и именно в тот момент, когда я не в лучшей форма.

— Так, Лада, — шепнула я себе под нос. — Ты в очень большой жопе.

Из купе № 4 донесся детский крик:

— МАМА! ВОВА ОПЯТЬ ОПИСАЛСЯ!

— О боже, — оторвалась от стены и пошла по коридору.

Работа сама себя не сделает.

Человек создан не для того, чтобы пить столько, сколько я вчера выпил.

Это философское открытие пришло ко мне в семь утра двадцать первого февраля, когда я стоял в крошечном туалете плацкартного вагона, держался обеими руками за раковину и смотрел на свое отражение в мутном зеркале.

Отражение смотрело на меня с нескрываемым осуждением.

— Ну и рожа, — сказал вслух.

Рожа не возражала. Потому что возражать было нечего. Красные глаза, серое лицо, щетина, которая за ночь из «брутальной» превратилась в «бомжеватую». Под глазами — синяки. Над правой бровью — шрам, который я заработал еще в армии и к которому давно привык, но сейчас он казался особенно выразительным на фоне общей картины разрушения.

— Марат Рашидович, — торжественно обратился я к своему отражению. — Тебе тридцать один год. Ты взрослый мужчина, офицер. А выглядишь так, будто тебя нашли под забором.

Отражение согласилось. Открыл кран, вода ударила в раковину, холодная, почти ледяная. Я набрал пригоршню и плеснул себе в лицо. Потом еще раз. И еще. Не помогло. Набрал еще и на этот раз просто уткнулся лицом в воду и стоял так секунд тридцать, пока не начал задыхаться.

Стало чуть лучше, выпрямился, снова посмотрел в зеркало. Мокрое лицо, все те же красные глаза. Но хотя бы не такие серые.

— Все, — твердо сказал своему отражению. — Клянусь. Больше никогда. Слышишь? Ни-ког-да. Ни водки, ни пива, ни этого чертова коньяка, который Рыжий притащил на вокзал. Пью только воду. И чай. И кофе. Но только по утрам. И только без алкоголя.

Отражение смотрело на меня с привычным скептицизмом. Оно меня знало. Я давал эту клятву раз семь — примерно с той же частотой, с какой ее нарушал.

— На этот раз серьезно, — добавил.

Отражение промолчало. Мудрое решение.

Умывался долго, минут пятнадцать, наверное. Холодная вода, полотенце, снова вода. Потом долго смотрел в зеркало и пытался вспомнить последовательность вчерашних событий.

Итак. Уссурийск. Проводы. Пацаны — Рыжий, Костян, Тощий Дима и молчун Серега — устроили мне «скромные проводы» в кафе у вокзала. Скромные проводы включали два графина водки, пиво «для запивки» и чей-то коньяк на десерт.

Потом — темнота. Потом — купе. Чужое купе. Проводница-фурия у титана. И вот я здесь. Еду в Москву. В отпуск. Который мне, если честно, нужен как воздух — три месяца без нормального отдыха, последняя командировка была тяжелой, и я пообещал себе: приеду, высплюсь, навещу маму, поем нормальной домашней еды.

Мать живет в Подмосковье, в Серпухове. Ждет, звонит каждую неделю, спрашивает, когда приеду, не женился ли. На последний вопрос я уже год отвечаю одно и то же: нет, мам, не женился и не собираюсь.

С тех пор как Инна ушла. Я поморщился. Не от похмелья — от воспоминаний.

Инна. Красивая, умная, терпеливая. Год ждала, пока я мотался по командировкам. Год писала сообщения, на половину из которых я отвечал с задержкой в сутки, а на треть — вообще не отвечал. Год делала вид, что все в порядке, что она понимает: служба есть служба.

А потом написала одно сообщение: «Марат, я устала. Прости». И все. Я не виню ее, честно. Какой нормальной женщине нужен мужик, которого полгода нет дома, а когда он дома, то думает только о работе, молчит и не умеет быть рядом по-человечески?

Правильно. Никакой. Я в последний раз смыл воду с лица и вышел из туалета.

Проводница предупреждала об остановке. Я вспомнил об этом ровно в тот момент, когда поезд начал тормозить. Схватил куртку, нащупал в кармане деньги и рванул к выходу. На перроне было холодно. Февраль, минус пятнадцать, изо рта валит пар. Маленькая станция — один ларек, один киоск с едой, пара бабушек с пирожками.

Пиво. Взгляд упал на ряд бутылок в ларьке, я уже потянулся за ними, но остановился. Ни водки, ни пива. Клятва. Я же только что поклялся. Отражение в зеркале туалета молчаливо торжествовало где-то в глубине моей совести.

— Черт, — пробормотал.

Взял упаковку минеральной воды — шесть бутылок по полтора литра. Потом увидел за стеклом таблетки от похмелья — яркая упаковка, большими буквами написано «АНТИПОХМЕЛИН». Взял две упаковки. Потом подумал и взял третью.

— Тяжелый случай? — сочувственно спросила продавщица.

— Средней тяжести, — соврал.

Расплатился. Сунул все под мышку. Развернулся к поезду. И увидел, что проводница убирает ступеньку.

— Стоять! — заорал.

Она посмотрела на меня, потом на часы, потом снова посмотрела на меня — с выражением человека, рассматривающего особенно неудачный экземпляр фауны. Я бежал по перрону с шестью бутылками воды и тремя упаковками антипохмелина, в расстегнутой куртке, на морозе. Наверное, выглядел я достойно.

— Успели, — сказала блондинка, когда я взлетел по ступенькам. — Едва успели.

— Я знал, что успею, — соврал.

— Конечно, — она не поверила ни на секунду.

Протиснулся мимо нее в тамбур, вагон узкий, она стоит у двери, и мне пришлось боком — между ней и поручнем. Близко. Очень близко. И тут я почувствовал ее духи, те самые, цветочные, легкие. Я их уже чувствовал в купе, когда засыпал и утром, когда проснулся.

А вблизи они были... другими. Сложнее, теплее. Не просто цветы — что-то еще, что-то женское, нежное. Остановился. Она смотрела в сторону — куда-то на перрон, провожала взглядом уходящих пассажиров. Четкий профиль: прямой нос, скула, полные губы.

Губы.

Да, твою же мать, какие у нее красивые губы. Я уставился на них, как последний идиот. Полные, красиво очерченные, накрашенные какой-то темно-розовой помадой. Нижняя чуть пухлее верхней.

Марат. Стоп. Ты в вагоне. Протискивайся и иди. Какого хрена встал бараном?

Протиснулся, задел ее плечом, она не шелохнулась, даже не посмотрела. Равнодушная, как памятник. Пошел по коридору, прижимая упаковку минералки к груди. И всю дорогу до купе думал о ее губах.

А потом — о том, что в ней вообще есть что-то до боли знакомое. Что-то, что я никак не могу ухватить. Как слово, которое вертится на языке, но никак не вспоминается. Как мелодия, которую давно слышал и забыл.

Где я мог ее видеть? Не знаю. Не помню. Голова раскалывается, похмелье затуманивает разум, нормально думать невозможно. Махнул рукой. Потом вспомню.

В купе залпом выпил полтора литра воды. Потом принял антипохмелин, сразу двойную дозу, потому что случай явно был не из легких. Запил еще водой, полежал, глядя в потолок, прислушался к своему организму.

Организм осторожно сигнализировал: хочу есть.

Это был хороший знак. Значит, буду жить. Встал, застегнул камуфляжную куртку и пошел в вагон-ресторан. Ресторан был почти пуст, пассажиров еще спали. За одним столиком сидел пожилой мужчина с газетой, за другим парочка студентов с таким видом, будто они тоже вчера перебрали.

Сел у окна. Подошла официантка — молодая, бойкая.

— Что будете?

— Борщ, — сказал. — Большую порцию. И хлеб. И еще воды, пожалуйста.

— Со сметаной?

— Две ложки.

— Что-нибудь будете пить?

— Воду. Только воду. Ничего, кроме воды. Нет, чай, крепкий и сладкий.

Она понимающе посмотрела на меня и ушла. Борщ принесли быстро. Горячий, красный, с мясом, большой ложкой сметаны и куском черного хлеба. Я уткнулся в тарелку и первые три минуты вообще ни о чем не думал — только ел.