Рот приоткрылся. Лида легонько, но настойчиво толкнула ее в спину.

— Развлекайтесь, дети мои! — сказала она бодро и захлопнула дверь.

Мы остался стоять лицом к лицу с Ладой в тесном купе, освещенном свечами, под тихую джазовую музыку. Она смотрела на меня. Я — на нее.

— Привет.

— Что... что это? — ее голос дрогнул.

— Попытка извиниться. За то, что вел себя как придурок.

Лада молчала. Смотрела на меня, на свечи, на вино. Потом снова на меня.

— Марат...

— Сядь, — показал на полку. — Пожалуйста.

Она медленно прошла внутрь, опустилась на край полки. Я сел напротив, налил вино в бокалы, протянул ей один. Лада взяла, не отрывая от меня взгляда.

— Я помню тебя, — сказал, глядя ей в глаза. — Анапа. Лето 2016-го. Ты жила у бабушки через два дома от моих родственников.

Лада застыла. Бокал замер на полпути к губам.

— Ты... что?

— Я помню, — повторил. — Ты сидела на крыльце. Всегда с книжкой. Всегда смотрела на меня, когда я проходил мимо. И всегда краснела.

Ее глаза наполнились слезами. И я понял: это сработает. Или я окончательно все испорчу.

Но попытка — не пытка.

Купе Марата. Сижу, держу в руках бокал вина и не могу поверить в происходящее. Свечи. Музыка. Вино. Фрукты на столике. И он в черной рубашке, с серьезным лицом, смотрит на меня так, будто я что-то значу для него, что-то важное.

— Я помню, — повторяет он. — Анапа. Ты на крыльце. С книжками. Ты давала мне велосипедный насос. Я попросил — ты принесла, покраснела до корней волос и убежала.

— Когда... когда ты вспомнил? — слезы подступают к горлу. Я сглатываю, пытаясь сдержаться.

— Во время того, как у нас… ну ты понимаешь, первый…

— Значит, ты знал. Все это время знал и молчал.

— Я пытался поговорить, — он напоминает. — Но ты влепила мне пощечину.

— Ты пытался меня поцеловать без спроса!

— Справедливо. Больше не буду. Без разрешения.

Мы замолкаем. Смотрю в бокал, он — на меня.

— Знаешь, что еще я помню? — тихо спрашивает Марат. — Вафли. Кто-то оставлял их у моего окна, домашние вафли. Я их съедал, думал, соседская бабушка балует. Это была ты, правда?

Киваю, не поднимая глаз.

— Пекла их специально. Для тебя. Видела, что ты их ешь... и была счастлива.

Марат встает, подходит, опускается рядом со мной на полку. Близко, я чувствую его тепло, чистый, мужской запах, от которого кружится голова.

— Прости меня, — говорит тихо. — За то, что не заметил тебя тогда. За то, что был слепым идиотом. За то, что не узнал сейчас сразу. Прости.

Смотрю на него сквозь слезы. Он размытый, нечеткий, но все равно самый красивый, что я видела.

— Ты изменился, — шепчу. — Ты был мальчишкой. А сейчас... сейчас ты мужчина.

— А ты изменилась еще больше, — он поднимает руку, осторожно вытирает слезу с моей щеки большим пальцем. — Из застенчивой девочки стала сильной женщиной. Красивой. С характером. Такой, что я думаю каждую секунду о тебе.

— Марат...

— Знаешь, что я еще понял? — он не убирает руку, гладит мое лицо, медленно, нежно. — Я искал тебя. Все эти годы. Не зная, что ищу. Встречался с женщинами, пытался строить отношения, но все было не то. Не те. А потом я увидел тебя в этом поезде, и что-то внутри щелкнуло. Будто встало на место. Понимаешь?

— Это было похмелье.

— Не говори так.

— Я тоже, — шепчу. — Я тоже искала тебя. Сравнивала всех с тобой. Даже за Гену вышла, потому что он был похож на тебя, такой же темноволосый, высокий. Но он был не ты. Никто не был тобой.

Марат наклоняется ближе, вижу каждую ресничку, каждую темную точку в его янтарных глазах. Шарм над бровью и родину.

— Можно тебя поцеловать? — спрашивает хрипло. — С разрешения на этот раз.

— Можно, — смеюсь сквозь слезы.

Он целует меня. Медленно, нежно, совсем не так, как вчера. Не жадно, не требовательно. Целует, будто я хрупкая, единственная. Отвечаю на поцелуй, обхватываю его за шею, притягиваю ближе. Бокал с вином выскальзывает из пальцев, падает на пол.

Марат отрывается от моих губ, смотрит на пролитое вино.

— Извини, — начинаю вставать. — Я сейчас уберу...

Он удерживает меня за руку.

— Плевать на вино, — голос низкий, хриплый. — Лада. Я хочу тебя. Здесь. Сейчас. Но не так, как… как тогда. Я хочу... медленно. По-настоящему. Можно?

Смотрю в его лицо, освещенное мягким светом свечей. На глаза, полные желания, но не только желания. Там что-то большее, что-то, что заставляет мое сердце биться так, что я едва дышу.

Рискни, Лада. Рискни, или пожалеешь всю жизнь.

Лидка была права. Лучше пожалеть о том, что было, чем о том, чего не было.

— Можно.

Марат раздевает меня медленно, расстегивает форменную блузку, одну пуговицу, вторую, третью, целует каждый освобождающийся сантиметр кожи. Ключицы, ложбинку между грудей.

Дрожу под его руками от прикосновений, от того, как он смотрит на меня. Так на меня ни один мужчина никогда не смотрел. Снимает с меня блузку, потом бюстгальтер, осторожно, не торопясь. Смотрит на мою обнаженную грудь — и протяжно выдыхает.

— Ты красивая, — говорит хрипло. — Так красивая, что больно смотреть.

Хочу возразить, сказать, что я не худышка, что у меня есть лишние килограммы, что грудь слишком большая, а бедра слишком широкие, но он не дает. Медленно и осторожно накрывает мою грудь ладонью, как будто боится сделать больно. Большой палец проводит по соску, я выгибаюсь, задыхаюсь.

— Марат...

— Я здесь, — шепчет. — Никуда не уйду.

Наклоняется, берет сосок в рот приподнимая грудь, сжимая ее. Не жестко, как вчера, а нежно. Лижет, посасывает, покусывает слегка, запускаю пальцы в его волосы, держусь, боюсь упасть. Он перемещается ко второй груди, уделяет ей столько же внимания. Неторопливо. Тщательно. Я стону тихо, сжимаю его волосы в кулаках.

Потом он опускается ниже, целует мой живот, там, где я всегда стеснялась, где кожа не идеально плоская. Целует, гладит руками, шепчет что-то, я не разбираю слов, только интонацию. Восхищение. Желание. Нежность.

Заставляет меня лечь на спину, стягивает с меня юбку, колготки, трусики. Я лежу перед ним обнаженная, и впервые за все время своей интимной жизни не чувствую стыда. Потому что он смотрит на меня не так, как Гена, он не оценивает, не сравнивает с кем-то. Он смотрит так, будто я…. Совершенство?

— Расслабься.

Я пытаюсь, Марат встает, быстро стягивает рубашку через голову, смотрю на его торс: широкие плечи, рельефный пресс, шрамы (один длинный на ребрах, несколько мелких на руках). Тело солдата. Сильное. Красивое.

Расстегивает ремень, спускает штаны вместе с бельем. Член стоит, твердый, большой, на головке блестит капля. Я сглатываю, он замечает мой взгляд и усмехается.

— Это ты так на меня действуешь.

— Я?

— Ты. — ложится сверху, нависая, опираясь руками у моей головы.

Обхватываю руками его шею, мы долго, глубоко, неторопливо целуемся. Одна рука Марата гладят меня: бедра, ягодицы. Не хватают, не сжимают — гладят. Скользит между моих ног, раздвигаю бедра, он проводит пальцами по киске, я уже мокрая, собирает влагу.

— Такая возбужденная, — шепчет в губы. — Такая отзывчивая.

— Да… а-а-а…

Из груди вырывается стон, Марат мягко давит пальцами на клитор, массирует, ловит мои губы. Целует уже жестче, требовательнее. Продолжает массировать клитор круговыми движениями, не торопясь.

Я дышу чаще, прижимаюсь к нему крепче. Удовольствие нарастает волнами, медленно, но неизбежно. Не так быстро, как вчера, но глубже, сильнее.

— Марат, пожалуйста, — выдыхаю я. — Я уже… боже мой… я… — кончаю, слишком быстро, лишь от одной стимуляции, внутри все взрывается, влаги на пальцах Марата становится больше.

— Боже мой, малышка… я сейчас сам солью лишь смотря на то, как это делаешь ты.

— Скажи, что ты хочешь еще? — Марат смотрит в глаза, продлевает мой оргазм, продолжая ласкать, а когда проникает внутрь сразу двумя пальцами, выгибаюсь, шире развела бедра. Внутри такая пустота, что даже больно.