Она меня не видит — спиной стоит. А вот Лида видит, глаза расширяются, рот приоткрывается. Она явно хочет что-то сказать Ладе, предупредить. Я качаю головой — легкий жест: «Не надо».

Лида замолкает. Улыбается. Отступает на шаг. Я иду напролом, прямо к Ладе, по узкому коридору, мимо пассажиров, мимо бабушек, мимо детей. Она начинает оборачиваться — видимо, почувствовала, что подруга смотрит куда-то за ее спину.

Быстро оказываюсь рядом, не даю отреагировать и ее целую. Обхватываю лицо ладонями, поворачиваю к себе и целую. На глазах у всех, кто в этот момент оказался в коридоре. Лада замирает, но лишь на секунду. Потом ее руки поднимаются, обхватывают меня за шею. Она отвечает на поцелуй, сначала робко, потом увереннее.

Поезд качается на стрелке, я прижимаю ее крепче, одной рукой держу за талию, второй за затылок. Она улыбается, я чувствую, как ее губы растягиваются в улыбке прямо во время поцелуя.

Отрываюсь на сантиметр, чтобы посмотреть в ее глаза. Зеленые. Счастливые. Удивленные.

— Марат, — шепчет она. — Что ты...

— Я не отпущу тебя. Понимаешь? Никогда. Ни через два дня, ни через два месяца. Никогда.

Лада молчит. Смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Я хочу, чтобы как приедем, сразу пойдем к маме. Я хочу чтобы ты с ней познакомилась, она ждет.

— Но... у меня работа... мне скоро обратно в рейс…

— Уволишься. Мне все равно. Главное — ты.

Она открывает рот, закрывает. Пытается что-то сказать. Не получается. Я целую ее снова, коротко, нежно.

— И еще, — шепчу в губы. — Я хочу, чтобы ты испекла мне вафли. Те самые, которые пекла в Анапе.

— Вафли? — Лада вздрагивает, смотрит на меня и вдруг смеется. Сквозь слезы, которые начинают течь по щекам.

— Вафли, — подтверждаю. — Домашние. С любовью.

— Идиот, — шепчет она. — Ты идиот, Марат.

— Твой идиот.

— Мой.

Лада целует сама, не ждет, когда я наклонюсь. Встает на цыпочки и целует долго и нежно. Где-то сбоку хлопают в ладоши, я отрываюсь от Лады, оглядываюсь.

Лида стоит с широченной улыбкой, хлопает. Мамашка с детьми хлопает тоже, утирая слезы.:

— Как романтично! Прямо как в кино!

Дети орут хором:

— ПОЗДРАВЛЯЕМ! ПОЗДРАВЛЯЕМ! — Рома машет руками. — УРА!

— МЫ ПОЗДРАВЛЯЕМ! — вторит Тема.

Я обнимаю Ладу за талию, притягиваю к себе.

— С праздником меня, — говорю ей на ухо.

— С праздником, — шепчет она. — Защитник.

— Я защищу тебя от всего. От одиночества, от боли, от сомнений. От всего.

Лада утыкается лицом мне в грудь, обнимает крепко.

— Только не уходи, — говорит тихо. — Обещай. Не уходи.

— Обещаю. Никогда.

Мы стоим, обнявшись, посреди коридора. Поезд мчится вперед, за окном мелькают деревья, станции, столбы.

До Москвы — два дня.

— Солдат, ты справился, — Лида подходит ближе, хлопает меня по плечу.

— Спасибо за помощь.

— Не за что, — она смотрит на Ладу, которая все еще прижимается ко мне. — Только не обидь ее. Иначе...

— Кастрируешь тупой ложкой. Помню.

— Точно. Рада, что мы понимаем друг друга, — она делает паузу, потом добавляет с усмешкой: — Знаешь, когда Лада рассказала, как тебя мешком внесли друзья, я думала — ну все, очередной придурок. А оказалось ты ее маршрут. Горячий маршрут прямо к счастью.

Лада поднимает голову, смотрит на Лидку.

— Лид...

— Что? Правда же! — Лида улыбается. — Сколько там до Москвы было остановок от Владивостока? Двадцать три? Может, больше, может, меньше — не важно. Важно, что каждая остановка вела вас друг к другу. Двадцать три остановки до счастья. Звучит романтично, нет?

Я смотрю на Ладу. Она смотрит на меня.

— Звучит, — говорю тихо. — Очень романтично.

— Вот и я о том, — Лида довольно кивает. — А теперь идите уже, голубки. Мне работать надо. Не все же романсы тут разводить.

Она уходит, напевая что-то себе под нос. Я остаюсь с Ладой в коридоре, она поднимает голову, смотрит на меня.

— Горячий маршрут, — повторяет она задумчиво. — И двадцать три остановки до счастья.

— Тебе нравится?

— Нравится. — Она улыбается. — Хотя по факту, их было больше.

— Неважно, — целую ее в нос. — Важно, что мы доехали. До счастья.

— Доехали, — соглашается она. — Наконец-то.

— Вафли, значит?

— Вафли, — кивает она. — Испеку. Когда приедем.

— Куда?

— К твоей маме.

— Серьезно? — я не верю. — Ты поедешь?

— Поеду. Рискну. Еще раз.

Целую ее долго, глубоко, не обращая внимания на пассажиров, которые проходят мимо, хихикают, шепчутся. Мне плевать, я нашел ее. Свою Ладу по горячему маршруту. Мое счастье.

И не отпущу. Никогда.

23 февраля, год спустя

Я стою на кухне и пеку вафли. Домашние, те самые, с ванилью и корицей. Те, что пекла в Анапе в пятнадцать лет, те, которые теперь пеку каждый раз, когда он возвращается из командировки. Это уже стало традицией.

Вафельница шипит, по кухне разносится сладкий аромат. Я переворачиваю готовую вафлю на тарелку и наливаю новую порцию теста. Два месяца. Его не было два месяца.

Командировка — долгая, тяжелая, в горячую точку, о которой он не может рассказывать. Звонил редко, раз в неделю, иногда реже. Голос усталый, но он всегда спрашивал: «Как ты? Как малыш?»

Малыш.

Я улыбаюсь, провожу рукой по животу. Он уже заметен — четыре месяца. Марат узнал в декабре. Я боялась ему говорить — он только вернулся из предыдущей командировки, собирался в следующую. Думала: не вовремя, он расстроится, скажет, что рано.

Но он... он подхватил меня на руки, закружил по комнате, смеялся и целовал, приговаривая: «Я буду папой!» Господи, я стану папой!»

Потом опустил меня на пол и испуганно посмотрел на живот:

— Я тебе не сделал больно? Малышу?

— Нет, идиот. Все хорошо, — я смеялась сквозь слезы.

А через неделю он уехал. На два месяца. Я вздыхаю и достаю очередную вафлю. Тарелка полная — двадцать штук. Его любимых.

Подхожу к зеркалу в прихожей, смотрю на себя. Свободное домашнее платье скрывает живот, но не полностью. Волосы распущены. Лицо без косметики, немного усталая, но счастливая. На пальце обручальное кольцо, простое, золотое.

Мы поженились восьмого марта. Ровно через две недели после того поезда. Марат не хотел ждать, сказал: «Зачем тянуть? Я знаю, что ты — моя. Навсегда»

Нас расписали без очереди, Марат показал военный билет и сказал, что через неделю уезжает в командировку на полгода (соврал, но сработало). Пышной свадьбы не было: его мама, моя мама, Лидка с новым ухажером, этот хоть не женат.

— Береги мою девочку, — мама плакала, обнимая Марата.

— Всю жизнь буду.

Потом он уехал в командировку на три месяца. Вернулся — и наши ночи были... бурными. Мы занимались любовью везде: в постели, на кухне, в душе, на полу в гостиной. Не могли насытиться друг другом. Он говорил: «Я так скучал. Так чертовски скучал, Лада». А я отвечала: «И я. И я».

Он снова уехал. Потом вернулся. Снова уехал.

А в ноябре сказал:

— Все. Хватит. Я перевожусь в Москву. Хочу быть с тобой. Каждый день.

Перевелся в январе. Теперь служит в части под Москвой, каждый день ездит на работу, возвращается вечером, обычная жизнь, нормальная. А потом снова командировка, последняя, как он и обещал, но на два месяца.

Сегодня возвращается.

Двадцать третье февраля. День защитника Отечества. Год назад в этот день он поцеловал меня прямо в вагоне, на глазах у всех. Год назад все и началось. Смотрю на часы, уже шесть вечера. Возвращаюсь на кухню, накрываю вафли полотенцем, чтобы не остыли. Ставлю чайник. Достаю его любимую кружку с надписью «Лучший защитник».

И слышу звук ключа в замке. Сердце подпрыгивает, бегу в прихожую, насколько это возможно и замираю. В дверях стоит Марат, в камуфляже, с вещмешком за плечами, усталый, небритый и с букетом белых роз в руках.

Он смотрит на меня и улыбается. Той самой улыбкой, от которой у меня подкашиваются ноги.