И в этот момент телефон завибрировал. Сообщение от редактора, Йенса.

Несколько строк: — Шарлотта, ждём твой материал первым делом завтра. Дали зелёный свет. Присылаю макет обложки, чтобы ты была в курсе.

Под сообщением загружалась картинка. Шарлотта открыла её.

На фоне размытого изображения футбольного поля были два крупных, броских заголовка.

Сверху: СКАНДАЛ В «БАВАРИИ»: ЧТО СКРЫВАЕТ КАПИТАН? А ниже, ещё крупнее, кричаще-красным: ТАЙНЫЙ РОМАН РИХТЕРА: ФОТО, КОТОРЫЕ ПЕРЕВЕРНУТ ВСЁ.

Рядом — та самая, уже ставшая ей кошмарной, фотография из лифта. Размытая, но узнаваемая. Её лицо было заретушировано, силуэт Давида — на переднем плане.

Йенс добавил вторым сообщением: — Динамично, да? Цепляет. Пиши под этот градус. Правда где-то там, но продаётся вот это.

Шарлотта остановилась посреди мокрого тротуара, стиснув телефон так, что пальцы побелели. Дождь стекал за воротник, но она не чувствовала холода. Она чувствовала только приступ тошноты и леденящее осознание: её уже вписали в готовый сценарий. В ту самую «трёхактную мыльную оперу», в которой Давид когда-то согласился сыграть роль злодея, чтобы спасти кого-то другого.

На этот раз роль «жертвы» или «соблазнительницы» отводилась ей. И её статья, какой бы правдивой она ни была, станет лишь официальным саундтреком к этому шоу.

Она подняла глаза от экрана. Город за пеленой дождя казался чужим и враждебным. У неё было меньше суток, чтобы решить: стать частью машины, которая однажды уже перемолола Давида Рихтера. Или найти способ сломать её — зная, что в одиночку это может быть невозможно.

Шарлотта провела ночь без сна. Обложка журнала с её размытым силуэтом пылала у неё перед глазами, смешиваясь с рассказом Карла Бреннера. Она пыталась найти хоть один вариант, при котором её статья не станет очередным гвоздём в крышку его репутации. Их не было. Было только осознание собственного малодушия: она не знала, как противостоять редакции, но и не могла просто выдать им требуемый компромат.

Утром она отправилась на тренировную базу «Баварии». Её пропуск ещё действовал. Она не звонила, не предупреждала. Действовала на импульсе — нужно было увидеть его. Объясниться. Хотя бы частично.

Она застала его на пустынной дорожке у поля. Он один, в спортивном костюме, методично отрабатывал удары по воротам. Каждый удар был точным, сокрушительным, будто он выбивал что-то из прошлого. Его лицо было сосредоточенным, непроницаемым.

— Давид, — окликнула она, не решаясь подойти ближе.

Он замер, мяч покатился в сторону. Он медленно обернулся. В его глазах не было удивления. Только усталая настороженность, та самая, что появляется у человека, который ждёт нового удара.

— Фрау Мюллер, — он кивнул, безмолвно спрашивая о причине её визита. Между ними снова выросла та самая стена — капитана и журналистки.

— Я… Я видела обложку, — выпалила Шарлотта, подбирая слова. — Я не давала на это согласия. Эта подача… она не от меня.

— Я знаю, — его голос был плоским, без эмоций. — Они показали мне макет час назад. Через пресс-службу. Для «согласования». — Он коротко, беззвучно усмехнулся. — Формальность.

— Я не напишу того, что они хотят, — сказала она, делая шаг вперёд. — Я встретилась с Карлом Бреннером. Я… я теперь понимаю.

Он внимательно посмотрел на неё. В его взгляде на мгновение мелькнуло что-то живое — тревога, боль? — но тут же погасло, спрятавшись за привычную броню.

— Понимаете что именно? — спросил он холодно. — Что я хорош в роли козла отпущения? Или что некоторые истории лучше оставить в прошлом?

— Я понимаю, почему ты всем этим занимаешься! — не выдержала она, переходя на «ты». — Почему соглашаешься на их игры. Но это неправильно! Ты не должен…

— Что я не должен? — он перебил её, и в его голосе впервые прозвучала резкость. — Защищать тех, кто рядом? Брать удар на себя, когда это единственный способ минимизировать ущерб? Извините, фрау Мюллер, но у меня большой опыт в этом. И ваше внезапное просветление ничего не меняет.

Он отвернулся, подбирая мяч. Этот жест был отстранённым, подчёркнуто деловым. — Вы пришли извиниться. Принято. Но не смешивайте личное и профессиональное. Ваша статья выйдет в любом случае. С вашим именем или без. — Он посмотрел на неё через плечо, и его взгляд был ледяным. — Так устроена эта машина. Вы либо часть её, либо топливо. И я бы советовал вам решить, кем вы хотите быть. Для себя. А не для моего спасения. Меня уже не спасти.

Его слова ударили сильнее, чем она ожидала. В них не было злости. Была горечь давно смирившегося человека, который перестал ждать помощи со стороны. Она хотела крикнуть, что всё ещё может быть иначе, что она попытается остановить это. Но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Она уже была в системе. Её пропуск, её доступ, её зарплата — всё это было частью сделки.

— Давид, я…

— Тренировка окончена, — сухо сказал он, направляясь к раздевалке, не оглядываясь. — Удачи с материалом.

Она осталась стоять под накрапывающим дождём, чувствуя себя абсолютно одинокой и ужасно непрофессиональной. Она хотела быть на его стороне, но своими неуклюжими попытками «объясниться» лишь подтвердила его худшие ожидания: журналисты ненадёжны. У них всегда есть свой интерес.

Вернувшись в редакцию, её ждал Йенс. Он сиял.

— Наконец-то! Динамика! — воскликнул он, не давая ей снять мокрое пальто. — Обложка взорвала предзаказы. Клуб доволен накалом. И у нас есть продолжение! Смотри.

Он щёлкнул пультом, и на большом экране за его спиной заиграло видео. Качество среднее, съёмка на телефон. Ночной клуб, давка, мигающий свет. В центре кадра — молодой Давид Рихтер. Его лицо искажено яростью. Он резко отталкивает какого-то мужчину, тот летит на стол, бьётся о бутылки. Давид делает шаг вперёд, его сдерживают несколько человек. Всё длится не больше двадцати секунд. Затем видео обрывается.

— Откуда? — хрипло спросила Шарлотта, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

— Анонимный источник. Видимо, у кого-то из «доброжелателей» в клубе есть архив, — потирая руки, сказал Йенс. — Год назад. После того матча с «Шальке», где он получил красную. Говорят, там была провокация, тот тип оскорбил его отца, у которого тогда как раз обострилась болезнь. Но кто теперь будет разбираться? — Йенс подошёл ближе, снизив голос до конспиративного шёпота. — Это идеально, Шарлотта. Портрет получается выпуклый: на поле — холодный капитан, в жизни — неуравновешенный агрессор с тёмным прошлым. Пиши про «демонов, которые гложут звезду». Под эту обложку, под это видео. Это будет бомба.

Он похлопал её по плечу и вышел, оставив её одну перед мерцающим экраном, где застыл кадр с разъярённым Давидом. Старое видео. Выдернутое из контекста. Но абсолютно убийственное.

Шарлотта медленно опустилась на стул. Телефон в её кармане завибрировал. Новое сообщение от зашифрованного номера. Тот самый Р:

Поздравляю. Вы прошли точку невозврата. Теперь вы либо публикуете всё, что у вас есть, вместе с видео, либо ваш собственный профессиональный труп будет следующим в этой ленте новостей. Выбор, как всегда, за вами. Таймер пошёл.

Она закрыла глаза. С одной стороны — Давид, который только что оттолкнул её, закрылся в своей крепости. С другой — редактор, жаждущий сенсации, и анонимный манипулятор, угрожающий уничтожить её карьеру. А посередине — правда, которая больше не казалась спасительной. Она казалась минным полем, и каждый шаг вёл к новому взрыву.

Видео с Давидом в ночном клубе продолжало пылать на экране, но теперь Шарлотта видела его иначе. Не как сенсацию, а как загадку. Взгляд яростный, движения резкие — да. Но в его позе, в том, как он заслонял собой что-то или кого-то от камеры, было что-то оборонительное, а не нападающее. Йенс требовал «портрет агрессора». Её инстинкт шептал: портрет защитника.