Стадион взорвался. Товарищи по команде бросились к нему с криками ликования. Но сам Давид не двинулся с места. Он стоял, тяжело дыша, глядя на трепещущую сетку. Затем медленно обернулся. Его взгляд пронзил расстояние, толпу, ложу прессы и уперся прямо в неё. Не в камеру. В Шарлотту. В его глазах не было торжества, не было радости. Была тяжесть. Ответственность. И вызов. Как будто этот гол был не для болельщиков, не для победы. Он был посланием. — Я делаю свою часть работы. А ты?

Комментатор, не упустив момент, тут же прокомментировал: — Вот он, гол! И… необычная реакция капитана. Кажется, его взгляд устремлен куда-то в ложи. Возможно, у него там есть личный мотиватор.

После финального свистками Шарлотта собирала вещи, чувствуя себя полностью опустошённой. Её телефон завибрировал. Вновь неизвестный номер. Она ответила.

— Фрау Мюллер? Это Маркус Хоффман, глава пресс-службы «Баварии». Мы были бы признательны, если бы вы заглянули к нам в офис под трибуной. Сразу после завершения пресс-конференции. Есть вопросы, которые лучше обсудить с глазу на глаз.

Голос был вежливым, но в нём звучала сталь. Это был не звонок. Это был вызов на ковёр.

Она спустилась в подтрибунное пространство, где царила суета победителей. Мимо неё проносились довольные игроки, официальные лица. Дверь в пресс-службу была приоткрыта. За столом сидел Хоффман, ухоженный мужчина в идеальном костюме. Рядом с ним — незнакомец в очках, с протокольным лицом. И… Курт Вайгль, главный тренер.

— Фрау Мюлтер, проходите, — сказал Хоффман, не улыбаясь. — Позвольте представить: господин Фельдман, юрист клуба. И вы знаете господина Вайгля.

Шарлотта села, ощущая, как под ней раскалывается лёд.

— Мы ценим ваш профессиональный интерес к клубу, — начал Хоффман, складывая руки на столе. — Но последние события… вышли за рамки. Ваше присутствие создаёт ненужные помехи для команды. Особенно для нашего капитана. Его концентрация на игре — вещь хрупкая. А ваши… расследования и тот нездоровый ажиотаж, который за вами тянется…

Я делаю свою работу, — прервала его Шарлотта, но голос звучал тише, чем хотелось.

Ваша работа — писать о футболе, а не становиться его частью, — впервые заговорил Вайгль, его голос был низким и опасным. — Сегодня на поле были взгляды не на мяч. Это неприемлемо. У нас важнейшая часть сезона.

Юрист Фельдман плавно вступил: — У нас также есть вопросы к вашему материалу об уволенном сотруднике отеля. Распространение непроверенной информации, порочащей репутацию клуба, который, напомню, предоставил вам аккредитацию… может иметь юридические последствия.

Они действовали слаженно: тренер давил эмоционально, пресс-секретарь — административно, юрист — угрозой. Их цель была ясна: убрать её. Заставить отказаться от доступа, от расследования, возможно, от статьи вообще.

— Что вы хотите? — прямо спросила Шарлотта.

Хоффман обменялся взглядами с другими. — Мы предлагаем цивилизованное решение. Вы завершаете вашу серию материалов одной итоговой статьёй — нейтральной, о матче, о победе. И прекращаете дальнейшее «сопровождение» команды. Аккредитация будет аннулирована, но по обоюдному согласию, без скандала. Это в ваших же интересах. Ваша профессиональная репутация… хм, пострадала. Мы помогаем её сохранить.

Это была сделка. Чистая, циничная сделка. Они покупали её молчание, предлагая взамен прикрыть её спину от насмешек и дать сохранить лицо. Отказаться — означало объявить войну одной из самых могущественных футбольных структур в мире.

Дверь в кабинет тихо открылась. В проеме стоял Давид Рихтер. Он был в тренировочном костюме, волосы мокрые после душа. На его лице не было ни капли усталости от игры, только ледяная собранность.

— Маркус, Курт, — сказал он спокойно, но его голос перерезал напряженную тишину. — Извините, что прерываю. Но поскольку разговор касается меня и моей работы, я думаю, мне стоит присутствовать.

Он вошел, не дожидаясь приглашения, и встал рядом со стулом Шарлотты, не садясь. Его взгляд скользнул по лицам мужчин за столом, затем остановился на ней. В его глазах она прочитала то же самое, что и после гола: вызов. Но теперь он был адресован не ей, а им.

Фрау Мюлтер остаётся, — сказал он просто, и в его тоне не было места возражениям. — Её аккредитация продлевается. Она пишет то, что считает нужным. И если у клуба есть ко мне претензии по концентрации — они ко мне, а не к ней. Ясно?

В комнате повисло гробовое молчание. Капитан только что публично вступился за журналистку против собственного руководства. Он не просто сохранил ей доступ. Он сделал её своим союзником на глазах у тех, кто, пытался её убрать.

Хоффман побледнел. Вайгль сжал кулаки. Юрист что-то быстро записал.

Шарлотта смотрела на профиль Рихтера, на напряженную линию его челюсти. Она понимала, что только что границы снова сместились. Война была объявлена. И теперь они оказались по одну сторону баррикады. Добровольно или нет.

Тишина в кабинете пресс-службы после ухода Рихтера была громче любого крика. Напряжение в воздухе сгустилось до такой степени, что его можно было резать ножом.

Курт Вайгль первый нарушил молчание. Он медленно поднялся, его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул с Шарлотты на Хоффмана. — Ты сам разберёшься с этим, Маркус— бросил он глухо и, не глядя больше ни на кого, вышел, хлопнув дверью.

Юрист Фельдман тихо собрал бумаги и последовал за ним, бросив на прощание безэмоциональное: — Мы свяжемся в письменном виде.

Остались только Шарлотта с Хоффманом. Пресс-секретарь откинулся в кресле, снял очки и с видом глубокой усталости протёр переносицу. — Ну что ж, фрау Мюллер. Капитан поставил нас… и себя, кстати… в интересное положение.

Он поднял на неё взгляд, и теперь в нём не было официальной холодности. Был расчётливый, почти деловой интерес. — Вы понимаете, что только что произошло? Давид Рихтер никогда публично не идёт против решений клуба. Никогда. А ради вас… он это сделал. Хоффман сделал паузу, давая словам осесть. — Это меняет расклад.

— Каким образом? — спросила Шарлотта, всё ещё не оправившись от шока. Рихтер заступился за неё. Но почему? Чтобы сохранить свой контроль? Из принципа? Или потому, что видел в ней полезного союзника против тех, кто слил фото?

— Раньше вы были проблемой, которую нужно устранить. Теперь… вы стали фактором. Интересным фактором. Хоффман встал, подошёл к окну, выходившему на пустеющую парковку стадиона. — Фанаты обожают Давида. Но он… как скала. Неприступный. Это создаёт дистанцию. А дистанция в наше время — это плохо для мерчандайзинга, для хайпа, для медийности. Людям хочется заглянуть за кулисы, увидеть человеческое. Историю.

Он обернулся к ней. — А тут появляетесь вы. Молодая, амбициозная, привлекательная журналистка. Между вами вспыхивает… как бы это сказать… публичный интерес. Неважно, настоящий он или нет. Важно восприятие.

Шарлотте стало плохо. Она понимала, к чему он клонит. — Вы предлагаете мне… играть в эту игру? Подогревать слухи?

— Я предлагаю вам контролируемое сотрудничество, — поправил её Хоффман, улыбаясь тонкими, бесцветными губами. — Мы обеспечиваем вам эксклюзивный доступ. К тренировкам, к закрытым мероприятиям, возможно, даже к семейным архивам Давида — с его согласия, конечно. Вы пишете свои материалы. Но в них будет… намёк. Лёгкий флёр. Не явный скандал, а красивая, современная история. Сильный мужчина, независимая женщина, общее дело. Фанаты это сожрут. Ваш тираж взлетит до небес. А мы получим человечное лицо нашего капитана и отличный пиар. Все в выигрыше.

Он снова сел, выдвинул ящик стола и достал папку. — Вот, к примеру. Мы можем организовать для вас совместное интервью. Не в раздевалке, а в кафе. Неформальная обстановка. Камеры снимут, как вы улыбаетесь, как он передаёт вам сахар… Это же золото! Или его благотворительный фонд для детей-инвалидов. Вы поедете с ним в клинику, сделаете репортаж. Тёплый, душевный. Люди увидят другого Рихтера. И увидят вас рядом с ним.