— Мой редактор договорился о материале. О вас. Не о матче, — сказала Шарлотта, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — О том, что происходит за кулисами славы. О давлении, о страхах, которые остаются за кадром.

Рихтер усмехнулся. Это была не улыбка, а кривая, жесткая гримаса, которая на мгновение состарила его молодое лицо.

— Страхи? За кадром? — Он сделал шаг ближе, и от него пахло потом, травой и дорогим одеколоном. Его физическое присутствие было подавляющим. — Знаете что, фрау Мюллер? Я этих «закадровых» разговоров на год вперед сыт по горло. Вы все приходите с одинаковыми глазами. Голодными. Вам нужна сенсация. Слеза. Признание в слабости. Чтобы потом размазать это по первой полосе с заголовком «Крах титана» или «Сердце чемпиона разбито».

Он бросил полотенце помощнику, не отводя взгляда от Шарлотты. Его глаза теперь были холодными, как лед.

— Вы для меня все на одно лицо. Очередные падальщики. Прилетели на чужую боль, как на пир. Нет у меня для вас «человеческого» материала. Есть игрок Рихтер. Его и берите.

Он развернулся и пошел прочь, к зданию, оставив ее стоять одну в облаке недоумевающих взглядов коллег и щелчков камер, запечатлевших его отказ.

Шарлотта не двигалась. Слова жгли, как пощечина. «Очередной падальщик». Но вместо того чтобы раствориться в унижении, внутри нее что-то щелкнуло. Ярость, острая и чистая, сменила отвращение и страх. Он сгруппировал ее в одну кучу с теми, кого она презирала не меньше его. Он не увидел в ней ничего. Ровно как и Маркус.

Она медленно закрыла свой блокнот, глядя на удаляющуюся спину в футболке с номером «7». Хорошо, мистер Рихтер, подумала она, уже чувствуя холодную сталь решимости в каждой жилке. Вы хотите видеть падальщика? Вы его получите. Я буду копать. Я найду вашу трещину. И когда я разобью вашу скорлупу, вы пожалеете, что назвали меня этим словом.

Это была уже не просто работа. Это была война. А война, как известно, лучшая почва для самых неожиданных чувств.

База клуба «Бавария» напоминала не спортивный объект, а закрытый городок для избранных. Стекло, сталь, идеальный газон, на который без пропуска нельзя было ступить даже босой ногой. Шарлотта прошла через три КПП, каждый раз чувствуя на себе взгляд охранников, оценивающих ее деловой, но отнюдь не гламурный вид. Ей выдали временный бейдж с унизительной надписью «ГОСТЬ. СОПРОВОЖДЕНИЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО». Ее сопровождал юный и невероятно нервный пресс-секретарь клуба, Тим, который то и дело поправлял галстук.

— Герр Рихтер выделил вам пятнадцать минут в медиа-зале после утреннего разбора полетов, — тараторил Тим. — Пятнадцать, фрау Мюллер. Пожалуйста, только по делу. Он не любит, когда…

— …когда его отвлекают от работы, — закончила за него Шарлотта, сверля взглядом длинный стерильный коридор. — Я в курсе.

Медиа-зал оказался небольшим конференц-залом с логотипом клуба на стене. Пахло свежим кофе и дорогой полиролью для мебели. Давид Рихтер вошел ровно через минуту после назначенного времени — не с опозданием, а с демонстративной точностью человека, чье время исчисляется в шестизначных суммах. Он был в простой футболке и тренировочных штанах, но выглядел как король на своей территории. Он даже не взглянул на Шарлотту, уставившись куда-то в пространство над ее головой.

— Начали, — бросил он, опускаясь в кресло напротив. Его поза кричала о полном отсутствии интереса: откинутая спина, скрещенные ноги, взгляд в окно.

Шарлотта включила диктофон, положила его на стол между ними. — Герр Рихтер, спасибо за время. После завершения карьеры в сборной многие говорят об эмоциональном выгорании. Вы ощущали давление не только как капитан команды, но и как символ для миллионов? Что оставалось за кадром в тот момент вашего заявления?

Он медленно перевел взгляд на диктофон, потом на нее. В его глазах мелькнуло что-то вроде усталого раздражения.

— Заявление было взвешенным решением. Я говорил об этом. Жалею только, что не сделал этого раньше, чтобы сосредоточиться на клубе. Следующий вопрос.

Он говорил заученными, полированными фразами. Стена. Шарлотта меняла тактику, спрашивала о травме колена два года назад, о его знаменитой «школе» для молодых игроков, даже о его любимом месте в Мюнхене. На каждый вопрос он отвечал кратко, без подробностей, постоянно поглядывая на часы. Десять минут из отведенных пятнадцати тикали в гробовой тишине, прерываемой лишь механическим пересказом официальной биографии.

Ее терпение лопнуло, когда, спросив о его отношении к критике в прессе, она получила в ответ ледяное: — Я читаю только спортивную аналитику. Все остальное — шум.

В этот момент в коридоре за стеной раздался смех. Чей-то громкий, развязный голос произнес: — …а что ты хотел, эти журналисты все как один…. Шарлотта замерла. Голос был похож на голос Рихтера, но менее сдержанный, более насмешливый. Тим, сидевший в углу, заерзал. Давид нахмурился.

— …прилетают, как мухи на мед, — продолжал голос за стеной. Это был кто-то из его товарищей по команде. — Только дай слабину, вытянут из тебя все соки, а потом сделают из твоей жизни мыльную оперу. Рихтер прав, их кормить не стоит. Самые наглые — эти серьезные, из больших изданий, с умными глазами. Думают, они другие. А в итоге все одно и то же: укусить поглубже да погромче заголовок.

Слова висели в воздухе, жужжа, как осы. Шарлотта почувствовала, как кровь приливает к лицу. «Умные глаза». Это было про нее. Прямая насмешка над ее попыткой быть профессиональной. Давид не проронил ни слова, но уголок его рта дрогнул — не в улыбку, а в нечто похожее на молчаливое согласие, на снисходительную усмешку.

И тогда в Шарлотте что-то перегорело. Вежливость, страх, редакторский план. Осталось только холодное, ясное желание ударить в ответ. Достать до живого.

Она выключила диктофон одним щелчком. Звук был неожиданно громким в тишине комнаты. Давид наконец-то посмотрел на нее прямо, удивленный этим жестом.

— Вы правы, герр Рихтер, — сказала она, и ее голос звучал тихо, но звеняще четко. — Зачем тратить время на пустые вопросы о давлении и травмах? Давайте поговорим о том, что действительно формирует образ. О репутации. Например, о том, как в прошлом году вы столь эффектно и публично расстались с Каролин Фрост. Модель, если я не ошибаюсь. Столько красивых слов было сказано о «взаимном понимании» и «сохранении дружбы». И как странно, что через неделю ее подруга в интервью одному… как вы выразились, «шумному» таблоиду, намекнула на некие «эмоциональные качели» и «неспособность к настоящей близости» с вашей стороны. Это и есть та самая «школа» отношений, которую вы транслируете молодым болельщикам?

Наступила мертвая тишина. Тим, бледный как полотно, сделал вид, что закашлялся. Шарлотта не отводила взгляда от Давида. Она видела, как напряжение волной прокатилось по его плечам. Как исчезло с его лица все — и холодность, и пресыщенность, и усталость. Осталась лишь голая реакция. Его глаза, такие насмешливые минуту назад, потемнели, в них вспыхнул не просто гнев, а что-то острее, болезненнее — яркая вспышка боли и ярости, которую он не успел сдержать. Он побледнел. Его пальцы вцепились в подлокотники кресла так, что побелели суставы.

Он не сказал ни слова. Просто смотрел на нее. Этот взгляд был страшнее любой брани. В нем была ненависть, оторопь и… что-то еще. Что-то, что дало Шарлотте понять — она попала точно в цель. Но не в ту, в которую целилась. Она ткнула не в надутое эго, а в какой-то глубокий, живой нерв.

Давид медленно поднялся. Его движения были скованными, будто каждое давалось ему с усилием. — Время вышло, — произнес он хрипло, и его голос звучал чуждо, сдавленно. Он даже не взглянул на Тима, который вскочил, как ошпаренный.

И он вышел. Не хлопнул дверью, не бросил колкости. Он просто ушел, оставив после себя ледяную пустоту и невысказанную угрозу, висящую в воздухе.

Шарлотта сидела, глядя на пустой стул. Адреналин отступил, сменившись странной, тошнотворной пустотой. Она добилась своего. Пробила броню. Но вид его глаза — раненого, по-животному яростного — не давал почувствовать победу. Она не вытащила сенсацию. Она наступила на мину, даже не подозревая, что она там есть. И теперь не знала, что взорвется первым: его карьера, ее статья или что-то еще, чего она не могла даже представить.