Он был не монстром. Он был сложным, израненным, закованным в броню человеком. И эта броня, возможно, была нужна, чтобы защитить не только его, но и тех, кто был рядом. Как больную мать. Как этого юного Яника.

Она писала, пытаясь связать эти обрывки воедино, когда в дверь постучали. Три резких, нетерпеливых удара. Ее сердце упало. Она подошла к двери, посмотрела в глазок. Давид Рихтер стоял в коридоре. Он был без пиджака, в простой футболке, волосы взъерошены, как будто он тоже не спал. В его глазах горела все та же тревожная энергия, что и в самолете, но теперь она была направлена на нее.

Шарлотта, не открывая цепочку, приоткрыла дверь. — Вы? Сейчас три часа ночи.

— Открой. Или поговорим через дверь на весь этаж, — его голос был сдавленным, хриплым от усталости.

Она вздохнула, отстегнула цепочку. Он вошел, даже не взглянув на нее, прошелся по номеру, будто клеточный зверь.

— Вопрос о Каролин, — выпалил он, остановившись напротив. — Тот, что ты задала на базе. Ты собираешься использовать его в материале?

Шарлотта, опершись о спинку кресла для поддержки, кивнула. — Он часть вашей публичной истории. Это факт.

— Удали его.

— Я не могу. Это…

— УДАЛИ ЕГО! — он резко шагнул к ней, и она инстинктивно отпрянула. Но он не поднял руку. Он сжал кулаки у себя по бокам.

— Ты не понимаешь, во что лезешь. Это не про меня. Там… там есть другие имена. Люди, которых нельзя втягивать в это. Пока не поздно. Убери этот вопрос, и… и я дам тебе другое. Что-то настоящее. Про матч. Про давление. Что угодно.

Он почти умолял. В его глазах была не злоба, а отчаянная, паническая мольба. Ту же боль, что она увидела в самолете, теперь смешали со страхом. Страхом не за себя.

Шарлотта смотрела на него, и кусочки пазла в ее голове сдвинулись, встав на новые, пугающие места. Его реакция тогда, его звонок матери, его защита Яника… и теперь этот ночной визит, чтобы защитить кого-то еще. Кого-то, связанного со скандальным расставанием.

— Какие имена? — тихо спросила она.

— Нет, — он резко отшатнулся, как от огня. — Никаких имен. Только удали вопрос. Договорились?

Они стояли друг напротив друга посреди тихого гостиничного номера, разделенные не только пространством, но и пропастью недоверия и полуправды. Он предлагал сделку. Он, который презирал сделки с прессой.

— Почему я должна вам верить? — наконец произнесла Шарлотта.

— Потому что я впервые прошу, а не требую, — ответил он, и его голос снова стал тихим, усталым. Как в самолете. — И потому что если ты опубликуешь это… ты станешь тем, кого ненавидишь сама. Ты причинишь боль невиновным. А это, я уверен, не в твоих правилах, фрау Мюлтер.

Он назвал ее по фамилии. И в его устах это прозвучало не как выпад, а как признание ее личности, ее профессии. Как попытка достучаться до журналистки в ней, а не до врага.

Он повернулся и ушел, оставив дверь открытой. Шарлотта медленно подошла и закрыла ее. Затем вернулась к столу, к своему ноутбуку. Курсор мигал на строчке с вопросом о Каролин Фрост.

Она задумалась. Он был прав в одном: нажать «Delete» было еще не поздно. Но что она получит взамен? И сможет ли она когда-нибудь написать правду, если начнет с самоцензуры? Впервые за долгое время она не знала ответа.

Договор был заключен без слов, но с тяжелым взглядом на утренней тренировке. Шарлотта удалила из черновика прямой вопрос о Каролин Фрост. Давид, увидев ее на поле, лишь слегка наклонил голову — не благодарность, а признание факта: условия приняты. Но цена оказалась выше, чем она предполагала.

После тренировки, когда игроки разошлись на массаж и отдых, Давид подошел к ней. Он был не в игровой форме, а в простых спортивных штанах и футболке.

— Вы хотели что-то настоящее, сказал он без предисловий. — Идите.

Он провел ее в пустую комнату для физиотерапии, где стояли только столы и оборудование. Закрыл дверь. — Говорите.

Шарлотта включила диктофон, положив его на стол между ними, как барьер и как символ. — Начнем с простого. Ваша репутация — железная дисциплина, идеальное тело. Но у всех есть слабости. Чего вы боитесь, как профессионал? Не на поле, а в целом?

Давид стоял, расставив ноги, руки на поясе. Он смотрел на диктофон, потом на нее. — Фотографы в туалетах, ответил он сухо. — И журналисты, которые думают, что личная жизнь — это общественная собственность.

— Это не ответ на вопрос, не отступила Шарлотта. — Это ответ на ваш подход.

Он шагнул ближе. — Вы спрашиваете о страхах. Мой самый большой страх — что какой-то охотник за кликами, как вы, пересечет черту и причинит вред не мне, а людям рядом. Той же Каролин. Или… другим.

Вы все время возвращаетесь к этой теме. Почему? — Потому что вы все время вокруг нее кружите.

Он резко повернулся и начал делать простые упражнения на растяжку, будто разговор был лишь фоном. — Вы спрашиваете о травмах? Вот вам травма.

Он остановился, поднял штанину на левой ноге. На колене, под аккуратными линиями хирургических швов, был старый, глубокий шрам, грубый и темный, почти как ожог.

— Не врачебный. Детский. Падение с высоты. Семь операций. Каждый врач говорил: — Футбол? Вы шутите?. Он опустил штанину. — Это не страх травмы. Это знание, что тело — не машина. Оно может сломаться окончательно. И тогда… Он не закончил, просто смотрел на своё колено, словно видел в нем не часть себя, а отдельную, опасную сущность.

— И тогда все кончено? тихо спросила Шарлотта.

— Нет. Он взглянул на нее, и в его глазах была не гордыня, а странная, почти философская ясность. — Тогда начинается другая жизнь. Жизнь без того, что определяло вас тридцать лет. А я не знаю, кто я без этого. Не Давид Рихтер, футболист. А просто… Давид. И это пугает больше, чем любая боль.

Шарлотта замерла. Это было откровение. Не о слабости, а о идентичности. О потере себя. Она медленно выключила диктофон. — Зачем вы мне это рассказываете?

— Потому что вы выключили диктофон в самолете, когда услышали о моей матери. И удалили вопрос о Каролин.

Он снова подошел к столу, сел напротив. — Вы ищете границы. Я показываю вам одну. Можно говорить о боли. О страхе. О том, что делает меня игроком. Но нельзя — о том, что делает меня человеком вне поля. Это моя территория. И я ее охраняю.

— А если эта территория уже стала публичной из-за вашего статуса?

— Тогда я делаю ее недоступной. Как крепость. Он замолчал, обдумывая слова. — Вы спрашиваете, что допустимо. Допустимо то, что касается игры, команды, моей работы. Не допустимо — то, что касается моей семьи, моего прошлого с женщинами, моих… ошибок. Он произнес последнее слово с особой тяжестью.

Шарлотта записывала это в блокнот, не на диктофон. Как частный договор. — А если я найду ошибку, которая влияет на вашу работу?

— Тогда вы должны быть готовы к ответу. И не только от меня. — Он встал. — Разговор окончен.

Он ушел, оставив ее в комнате с пустым диктофоном и полным блокнотом. Она чувствовала себя одновременно ближе и дальше от него. Он открыл щель в своей броне, но одновременно четко обозначил периметр, за который нельзя заходить. И этот периметр был окружен минным полем.

Утром, перед вылетом в Мюнхен, она проснулась от звонка редактора Брауна. Его голос был резким, почти язвительным. — Мюллер, ты в своем репертуаре. Посмотри на последние новости.

Она открыла браузер на телефоне. В разделе «Спорт-сплетни» одного популярного портала была фотография. Ночной коридор отеля. Слабый свет. Давид Рихтер в дверях ее номера. Она стояла внутри, приоткрыв дверь. Ракурс был выбран так, что казалось, он уже внутри, а она — в полураспаханной одежде для сна. Подпись: Жесткая игра? Капитан «Баварии» Давид Рихтер и журналистка Шарлотта Мюллер обсуждают материалы глубокой ночью. Что скрывает эксклюзивное интервью?

Шарлотта почувствовала, как кровь отливает от лица. Это была фотография с прошлой ночи, когда он приходил требовать удалить вопрос. Кто? Как? Охранник? Случайный прохожий? Или… кто-то из команды?