Шарлотта слушала, и её тошнило. Её снова пытались превратить в марионетку. Сначала Браун хотел сделать её продажной сплетницей. Теперь клуб предлагал стать лицом промо-кампании. Красивой обложкой для продажи футболок и поднятия рейтингов. Её профессионализм, её расследование — всё это должно было стать фоном для красивой истории.

— А если я откажусь? — тихо спросила она.

Хоффман пожал плечами. — Тогда вы остаётесь с тем, что имеете: с аккредитацией, которую вам отстоял капитан, но без нашей поддержки. Без доступа к нужным людям, к информации. Со всеми… препятствиями, которые может ненавязчиво создать такая большая организация, как наша. И с подозрениями Давида, которые, уверяю вас, никуда не денутся. Он защитил вас сегодня, но доверяет ли он вам? После того фото?» Он посмотрел на неё с сочувствием. — Подумайте. Это шанс не только для карьеры. Это шанс всё сделать… красиво. По-настоящему.

Когда Шарлотта вышла из кабинета, в голове у неё стоял гул. Она шла по пустому, освещённому неоном коридору под трибунами, не видя ничего перед собой. — Красиво. Все в выигрыше. Контролируемое сотрудничество. Её использовали с самого начала, и теперь предлагали сменить хозяина, перейти на более выгодные условия. Но это всё равно была игра, где её фигура двигалась чужими руками.

Она вышла на свежий воздух, на пустующую парковку для персонала. Ей нужно было прийти в себя. Осмыслить этот чудовищный ультиматум. Она прислонилась к холодной стене, закрыла глаза.

И тут услышала голоса. Неподалёку, за углом, у служебного входа. — …не волнуйся, всё под контролем. Она клюнет. Все они клюют на доступ.

Это был голос Хоффмана. Второй голос, который она не сразу узнала, прозвучал тише, но ясно: — А если она не согласится на сделку? Если продолжит копать не там? Тогда мы аксиомы её расследования. У нас достаточно рычагов. Или используем её же историю против неё. Роман с игроком — это же такая милая, безобидная тема. Все забудут про какие-то уволенные горничные. Главное — убедить Давида, что это её рук дело. Что она сама всё спровоцировала для хайпа.

Мурашки пробежали по спине Шарлотты. Они не просто хотели её использовать. Они планировали подставить. Сделать её козлом отпущения в её же расследовании. И главное — убедить в этом Рихтера.

Она хотела отойти, но замерла, услышав шаги. Из-за угла вышел Давид Рихтер. Он был один. Видимо, возвращался после встречи с руководством или тренером. Его взгляд упал на неё, прижатую к стене. Потом — на приоткрытую дверь, из которой доносились приглушённые голоса Хоффмана и его собеседника. Он слышал. Не всё, но последние слова — убедить Давида, что это её рук дело — донеслись отчётливо.

Его лицо, и до того напряжённое, стало каменным. Он посмотрел на Шарлотту. И в его глазах, всего час назад смотревших на неё с вызовом и защитой, вспыхнуло то самое подозрение, которого так ждал Хоффман. Холодное, яростное разочарование.

Он ничего не сказал. Просто медленно, очень осознанно, покачал головой, как бы ставя крест на чём-то. Потом резко развернулся и пошёл прочь, его шаги гулко отдавались в пустом пространстве парковки.

Шарлотта осталась стоять у стены, понимая, что только что потеряла нечто большее, чем доверие источника. Она потеряла единственного союзника, который у неё был в этой войне. И всё это было подстроено так искусно, что теперь даже правда выглядела ложью в его глазах.

Крючок был закинут. И теперь он впивался не в неё, а в него, заставляя поверить в самое простое и самое болезненное объяснение: её предательство.

Шарлотта нашла его на тренировочном поле. Глубокий вечер, прожекторы выхватывали из темноты изумрудный газон, а одинокая фигура в спортивном костюме била по мячу, отправляя его с глухим стуком в пустые ворота. Удар, отскок, подобрать. Удар. Это был не тренировочный процесс, а механическая разрядка ярости.

— Рихтер! — её голос прозвучал резко в тишине, эхом отразившись от пустых трибун.

Он не обернулся. Просто замер, уперев руки в бока, спиной к ней. Мяч покатился в сторону.

— Нам нужно поговорить, — сказала она, спускаясь по ступенькам к полю. Холодный вечерний воздух обжигал лёгкие.

— О чём? — его голос был плоским, лишённым всех оттенков. — О том, как вы мастерски всё провернули? Или о новых пунктах в нашем «контролируемом сотрудничестве»?

Она подошла ближе, остановившись в метре от него. — Ты слышал обрывок. Ты не знаешь контекста. Он наконец обернулся. Его лицо при свете прожекторов было жёстким, глаза — две щели голубого льда.

— Контекст? Контекст я видел своими глазами. Ты в кабинете у Хоффмана. А он через пять минут планирует, как убедить меня, что это твоих рук дело. Очень своевременное совпадение.

— Он мне предлагал сделку! — выкрикнула она, и её собственное бессилие заставило голос задрожать. — Они хотят превратить этот фарс в красивую пиар-историю. А меня — в твою медийную подружку! Я отказалась!

— Правда? — он язвительно усмехнулся, коротко и беззвучно. — А что было в той папке, что он тебе показывал? График наших «случайных» встреч? Расценки на эксклюзивы?

— Ты сам дал мне наводку на ту горничную! — парировала она, чувствуя, как гнев поднимается комом в горле. — Ты втянул меня в это! А теперь делаешь вид, что я какая-то охотница за сенсациями!

— Я дал тебе наводку, потому что думал, что ты хочешь докопаться до правды! — его голос впервые сорвался, прозвучав громко и резко. Он сделал шаг вперёд. — А не для того, чтобы устроить трёхактную мыльную оперу с фотосессиями и намёками в прессе! Может, это ты сама с ним сговорилась? Сначала слив фото, потом «расследование», чтобы казаться белой и пушистой? Очень изящный ход!

Его слова ударили её, как пощёчина. Вся усталость, страх и ярость последних недель вырвались наружу. — О, конечно! Всё должно крутиться вокруг тебя и твоей безупречной репутации! — закричала она, не в силах сдержаться. — Неприступный капитан, человек-скала! Ты так боишься, что кто-то увидит в тебе человека со слабостями? Или просто боишься, что всплывёт твоё собственное богатое прошлое? Сколько таких «горничных» было до меня, Рихтер? Сколько раз ты открывал дверь в номер и думал, что всё под контролем? — Она видела, как его глаза сузились от боли и гнева. Попала в цель.

— Моё прошлое — не твое дело, — прошипел он.

— Стало моим, когда ты сделал его частью моей работы! — она не отступала. — Ты использовал меня, чтобы найти утечку в своём клубе! Ты бросил меня под удар, а теперь возмущаешься, что я не вела себя как безмолвная тень! И знаешь что? Может, ты прав! Может, мне стоило согласиться на их сделку! По крайней мере, там всё честно: ты — товар, я — рекламный щит. И никаких иллюзий о какой-то там правде!

Он стоял, сжав кулаки, дыхание срывалось. Казалось, ещё мгновение — и он взорвётся. Но вместо крика его голос внезапно стал тихим, почти беззвучным, и от этого ещё страшнее.

— Ты хочешь знать правду о моём прошлом? Правду о том, почему я никому не верю? Хорошо. — Он отвернулся, глядя в темноту за прожекторами. — Была женщина. Не мимолётный роман. Я думал, это… серьёзно. Она знала всё. Мои страхи, мои сомнения, всё, что я никогда не показывал здесь, на поле. А потом однажды утром я открываю газету. И читаю историю о том, как «Давид Рихтер в депрессии», как он «боится конца карьеры», как «заливает тоску алкоголем». Вся наша личная жизнь, вывернутая наизнанку, перевраная и приукрашенная. И под материалом — её комментарий. «Источник, близкий к игроку». — Он обернулся к ней. В его глазах не было гнева. Была пустота. — Она продала меня. За деньги и минуту славы. Поэтому да, я не верю журналистам. Поэтому да, я проверяю каждое слово. И когда я увидел тебя в коридоре после разговора с Хоффманом… мне показалось, что история повторяется. Просто на этот раз сценарий хитрее.

Шарлотта застыла. Её гнев испарился, оставив после себя лишь ледяное понимание. Вот откуда его стены. Вот почему каждый шаг был как по минному полю.