План редактора Брауна с треском провалился. Материала не было. Было лишь ядовитое молчание после взрыва. Но к удивлению Шарлотты, увольнения не последовало. Вместо этого в ее почту пришло сухое письмо от пресс-службы клуба, скопированное Брауну.

В свете предстоящего выездного матча в Лондоне против «Арсенала» и в рамках согласованного ранее сотрудничества с «Герман Спорт Медиа» клуб предоставляет фрау Мюллер эксклюзивный доступ в поездке для подготовки развернутого материала о подготовке команды к играм международного уровня.

Это был не пропуск. Это был приговор. И явный ход клуба: заставить Рихтера играть по правилам, а журналистку — тонуть в рутине тренировок, не подпуская к сути. Браун, увидев в этом хоть какой-то шанс, лишь хмыкнул: — Они хотят замылить? Отлично. А ты копай глубже. В самолете люди болтливы.

Теперь Шарлотта сидела в салоне частного чартера клуба, чувствуя себя шпионом во вражеском стане. Кожаные кресла, приглушенный свет, тихий гул двигателей. Игроки рассредоточились по салону, кто-то спал в масках на глаза, кто-то смотрел фильмы, кто-то играл в карты. Она старалась быть невидимкой, уткнувшись в ноутбук.

— Это ваше место. Голос прозвучал над ней. Низкий, лишенный интонаций. Она подняла голову. Давид Рихтер стоял в проходе, указывая на кресло у окна рядом с ее местом у прохода. В его лице не было и намека на эмоции после их последней встречи. Только ледяная вежливость.

— Вы уверены? — спросила она, не двигаясь. — Рассадка от тренерского штаба. Для баланса веса, — он бросил эту нелепую отговорку, даже не пытаясь сделать ее правдоподобной, и прошел внутрь, занимая место у иллюминатора.

Неловкость висела между ними плотным туманом. Шарлотта притворилась, что полностью поглощена текстом на экране, чувствуя, как тепло от его тела доносится сквозь узкий подлокотник. Самолет пошел на взлет.

— Надеюсь, вас не укачивает, — внезапно произнес он, глядя в темное окно. — Было бы неприятно, если бы пришлось отвлекать врача команды от дел поважнее.

Колкость была ожидаемой. Шарлотта не стала отводить взгляд от экрана. — Не беспокойтесь. Я привыкла к турбулентности. И не только в воздухе.

Он коротко, беззвучно усмехнулся. — Да, заметно. Вы мастер создавать ее на ровном месте.

— Я лишь задаю вопросы, герр Рихтер. Если почва под ногами твердая, никакой турбуленции не возникает.

— Интересная теория, — он откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. — Жаль, что некоторые путают твердую почву с минным полем.

На этом словесная перепалка заглохла. Прошло больше часа. Шарлотта украдкой наблюдала за ним. Сон был наигранным. Он не спал. Его пальцы ритмично постукивали по подлокотнику, челюсть была напряжена. Время от времени он открывал глаза и смотрел в никуда, его взгляд был сосредоточенным и… тревожным. Это не было высокомерие или злость. Это было что-то глубже. Страх? Нет, не страх. Острая, грызущая тревога. Он незаметно для других сжимал и разжимал кулак левой руки — той, что ближе к окну, подальше от посторонних глаз. Капитан команды, икона уверенности, нервничал перед матчем, как новичок. Эта деталь не вязалась с образом непотопляемого ловеласа.

Ей нужно было в туалет. С трудом выбравшись из кресла, она прошла к корме самолета. Возвращаясь обратно по узкому проходу, она замедлила шаг. Давид сидел, отвернувшись к окну, и говорил по телефону. Не в привычной позе победителя, а согнувшись, прикрыв рот ладонью. Его голос был не тем, что она слышала раньше. Он был тихим, мягким, усталым до боли.

— …Мама, все будет хорошо. Ты только слушайся врачей, ладно? Не переживай за меня… Нет, нет, все в порядке. Просто перелет… Да, в Лондоне. Нет, не холодно… Спи спокойно. Я позвоню завтра, после игры… Я люблю тебя.

Он произнес эти последние слова так тихо, что Шарлотта едва разобрала. И так нежно, что у нее внутри что-то ёкнуло. Потом он замолчал, слушая, и просто кивал, глядя в непроглядную тьму за стеклом. На его профиле, освещенном голубоватым светом индивидуальной лампы, она увидела невыносимую усталость и грусть. Все его маски — звезды, донжуана, циника — растворились без следа. Перед ней был просто уставший сын, беспокоящийся о больной матери.

Он закончил разговор, опустил телефон на колени и замер, уставившись в свои руки. Шарлотта застыла, боясь пошевелиться, чувствуя себя самым настоящим падальщиком, каким он ее и называл. Она подслушала то, что не предназначалось ничьим ушам.

Медленно, стараясь не издавать звуков, она вернулась на свое место. Давид не шевельнулся, словно и не заметил ее. Но когда она пристегнула ремень, он, не глядя на нее, произнес тем же приглушенным, лишенным энергии голосом, каким говорил с матерью: — Если хоть одно слово об этом появится в вашей статье, я не просто закончу вашу карьеру. Я уничтожу ваше издание. Понятно?

В его голосе не было угрозы. Была холодная, абсолютная уверенность. И обещание. Шарлотта кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она смотрела на его сильные руки, сцепленные в замок, и думала не о сенсации. Она думала о том, как тяжело должно быть нести на этих плечах груз славы, ожиданий миллионов и тихую, личную боль, которую нельзя показать никому.

И впервые за все время она посмотрела на Давида Рихтера не как на цель, не как на врага, а как на человека. Очень одинокого и очень уставшего. И это пугало ее куда больше, чем его гнев.

Лондон встретил их низким свинцовым небом и мелким, насквозь пронизывающим дождем. Тренировка на арене «Арсенала» должна была быть легкой, адаптационной. Но уже через полчаса небо разверзлось по-настоящему. Холодные струи хлестали по синтетическому газону, превращая его в скользкое месиво. Большинство игроков после серии упражнений потянулись под крышу, к теплу раздевалок и массажным столам. Но не все.

Шарлотта, прячась под козырьком трибун, наблюдала, как на поле остались двое. Давид и молодой полузащитник, Яник, новичок в основном составе. Давид что-то показывал ему, вновь и вновь разбегаясь и нанося удар по воротам, которые отбивал второй запасной вратарь. Его движения в промокшей до нитки форме были резкими, требовательными. Но не к Янику — к самому себе.

— Снова! Ногу под себя! Не падай! — кричал он сквозь шум дождя, и его голос звучал не как издевка, а как приказ, выкрикиваемый сквозь зубы в бою.

Шарлотта включила диктофон, спрятав его в кармане, и начала делать заметки в блокноте, уже не для статьи, а для себя: 17:45. Дождь. Все ушли. Рихтер и молодой Яник (19 лет?) отрабатывают удар с левой. Яник ошибается. Рихтер не ругает. Показывает снова. Сам. Делает пять раз подряд идеально. Словно говорит: — Смотри, это возможно.

В этот момент на поле вышел главный тренер, Курт Вайгль, плотный мужчина с лицом, высеченным из гранита. Он что-то прокричал, жестом призывая их внутрь. Яник, смутившись, сразу потянулся за своим дриблингом. Но Давид шагнул вперед, заслонив парня собой.

— Еще десять минут, Курт! — его голос перекрыл шум ливня. — У него не получается угол. На матче это будет стоить гола.

— У тебя завтра игра, Давид! Ты вымотаешься! — рявкнул Вайгль.

— Я знаю свое тело лучше. Десять минут. Между мужчинами пробежала невидимая молния.

Тренер что-то буркнул, махнул рукой и ушел, бросив на Яника неодобрительный взгляд. Давид обернулся к молодому игроку, вытирая воду с лица. — Не обращай внимания. Он боится за меня, а не злится на тебя. Давай, сосредоточься. Внимание только на мяч.

И они продолжили. И в позе Давида, в том, как он после удачного попадания Яника хлопнул его по плечу, крикнув — Вот! Видишь! не было ничего от самовлюбленного эгоиста. Это был капитан. Лидер, несущий ответственность не только за свои голы.

Позже, в отеле, Шарлотта не могла уснуть. Ее блокнот был полон таких противоречивых деталей. Как он незаметно пододвинул бутылку воды пожилому массажисту. Как коротко, но по-деловому ответил на вопросы юного болельщика-инвалида в аэропорту, не вызывая фотографов. Как на ужине он сидел не в центре стола, где лидер, а с краю, слушая, о чем говорят резервисты.