– Мой муж говорит то же самое.

Меж нами повисло напряженное молчание, потом его недовольная гримаса сменилась кривой улыбкой, от которой все внутри перевернулось.

– Боюсь, я не могу на это согласиться. Видишь ли, дорогая Аделаида, твой отец так и не переступил порога этого храма, поскольку захлебнулся собственной кровью по пути сюда. Насколько я понимаю, священники оставили его тело на обочине. Увы.

Захлебнулся собственной кровью.

Оставили на обочине.

Сердце мое упало, разбившись вдребезги.

К горлу подступили рыдания, болезненно сдавливая грудь тем сильнее, чем старательнее я пыталась сдержать их. Старик, никогда никому не сделавший ничего плохого, а они просто… бросили его, даже не похоронив, злые, подлые смертные!

Шестьдесят два костяных кинжала под моим платьем тряслись, потеряв цели, тряслись от моего гнева, от моего отвращения к этим… этим чудовищам, настолько мерзким, что…

Нет. Я должна успокоиться, пока не задрожала земля, тем самым выдавая меня.

Только вот… Все вокруг оставалось спокойным, кроме тех костей, что были при мне, и от осознания этого меня пробил холодный пот, заструившийся по спине. Взгляд заметался по помещению, отделанному полированным мрамором.

Ни единого осколка кости.

Ни крошечки.

Ни пылинки.

Я сделала глубокий вдох, не обращая внимания на резкий сосновый запах, раздражающий дыхательные пути. Тем больше причин собраться и покончить с этим раз и навсегда. Неважно, насколько дотошно они избавлялись от старых костей – я собиралась получить в свое распоряжение новые.

– Мой муж был прав. – Шестьдесят один кинжал застыл, терпеливо дожидаясь моей команды. Последний, шестьдесят второй, я медленно переправила в свой сжатый кулак. – Ты воистину страшный, омерзительный подлец, полный зла и порока.

Первосвященник ухмыльнулся:

– Взять ее, в цепи и на…

Костяные кинжалы проткнули шерстяную ткань платья, свистнули в воздухе – и вонзились в шеи солдат. Только и слышны были глухие стуки да звонкий лязг оружия: это тела убитых один за другим падали на мраморный пол.

Я взлетела на помост, схватила первосвященника за грудки и стащила его с кресла:

– Я никогда больше не надену цепь, будь она из кости, железа или пристального внимания смертных.

Губы Декалона несколько раз беззвучно сжались и разжались, прежде чем ему удалось выдавить:

– Аделаида, позволь…

– Не смей называть меня так, смертный, потому что я – Королева гнили и боли! – Один удар, и я вогнала клинок между его ребер, в легкие, чтобы он захлебнулся собственной кровью, как захлебнулся папа. – Достаточно добрая, чтобы даровать тебе быструю смерть перед тем, как я разнесу твой проклятый храм и похороню твои кости под обломками вместе с костями других предателей!

Сотрясаемый судорогами, первосвященник уставился на свою пропитывающуюся кровью рясу, потом поднял дрожащую руку и ухватился за железное кольцо жаровни, в которой пылал огонь, так, что плоть его зашипела.

– Да спасет… Хелфа… твою… душу.

И он дернул кольцо.

Жаровня опрокинулась.

Звяк!

Вывалившиеся угли запрыгали по помосту, рассыпались по полу покоев, по мрамору, по янтарному стеклу…

Вжух!

Огромный язык пламени взметнулся к потолку так мощно и внезапно, что я отпустила первосвященника Декалона. Старик скатился с возвышения и распростерся у самой эмблемы Хелфы, окруженный вспыхнувшим повсюду огнем. Огонь бежал по янтарным бороздкам, растекался во все стороны, взбирался по стенам…

Нет, нет, нет…

Я попятилась, охваченная паникой. Это было не стекло. Это была сосновая смола, застывшая, затвердевшая смола, которой заполнили желобки в мраморе, чтобы в критической ситуации сжечь весь храм.

Что ж, ситуация критическая.

Храм сгорит.

И я вместе с ним.

Ноздри обжигало дымом, быстро заполняющим помещение. Пожар ширился и разрастался, превращаясь в настоящий огненный ад. Хуже всего было то, что загорелись валявшиеся на полу трупы. Кожа на их лицах морщилась и таяла – чего не случалось вот уже двести лет.

Енош, должно быть, снял свое проклятье, но я все равно приказала мертвецам подняться. Если они лягут на пылающие борозды, прикрыв огонь своими телами, я смогу убежать. Только… куда? Коридор, по которому я пришла сюда, был полон этой смолы, так что сейчас, вероятно, там уже ревет пламя.

Я оглянулась на железную ширму, из-за которой появился первосвященник. Перед глазами все расплывалось, яростный жар опалял их, высекая слезы. Если я побегу туда, к ширме, каковы шансы, что люди не вплавили янтарную смолу в камень и там? Ничтожные.

Что ж, я все-таки повелела трупам накрыть собой огонь в направлении коридора. По крайней мере, ту дорогу я уже знаю.

Подчиняясь команде своей госпожи, бывшие солдаты по двое, по трое повалились на пол. А я сбежала с помоста и принялась перепрыгивать с одной кучи тел на другую, будто переходя по камням бурную речку.

Только вот камни эти словно облили маслом и подожгли: пламя пожирало трупы слишком быстро. Подол моего платья уже почернел, огонь опалил мне волосы, дыхнув в лицо горькой вонью, обожженные руки стремительно покрывались пузырями.

Боль вонзалась в кожу тысячами острых игл, я бежала, всхлипывая, и вот уже первый крик вырвался из моего горла. А крик заглушил кашель, не принесший мне никакого облегчения, потому что кипящий воздух опалял легкие.

Туда ли я бегу?

Рыжие языки пламени яростно плясали вокруг меня, выжигая кислород, не давая дышать, туманя разум. Пол, стены, потолок… Горело все.

Г-где храм?

Где?..

О мой бог, где ворота?

Дикий рев ворвался в уши, приводя меня в чувство. На мне наконец загорелось платье. Превратив один из трупов в костяной порошок, я опрокинула эту пыль на себя, гася огонь, но тотчас же вспыхнул другой край подола.

Грудь моя судорожно вздымалась, ноги подгибались. Споткнувшись, я рухнула наземь, беззвучно крича в агонии. Огонь пожирал меня заживо, сводя с ума, и я уже не чувствовала ни единой крупинки кости, понимала только, что выползу отсюда, обугленная до…

Мир перевернулся.

Нет, это перевернулась я, потому что кто-то подхватил меня – подхватил и прижал к твердой, такой знакомой груди.

Енош!

Он что-то сказал, но я не услышала ничего, кроме низких вибраций – все заглушал рев пламени. Потом меня, корчащуюся в его объятиях, накрыла тьма, потому что Енош окутал меня чем-то, возможно, кожей, хоть как-то защищая от огня, который, несомненно, сейчас пожирал его.

Я металась, крича, прижимаясь к груди мужа, чувствуя, как жар продолжает вгрызаться в мое тело. Такая кошмарная, мучительная боль, но она была ничто, ничто по сравнению с тем свирепым холодом, который вдруг запустил свои острые клыки в мою плоть. Мы что… снаружи?

Енош сорвал с меня кожаный покров, его губы шептали что-то, утешая меня, – губы, черные от копоти, шевелились на лице, почти таком же обезображенном, каким оно было в тот день, когда я умерла. Он выглядел чудовищем – таким, каким его выставляли люди. Но это был он, мой муж-бог, прошедший сквозь огонь, чтобы спасти меня.

– Солдаты идут, – процедил он сквозь зубы. Говорить ему явно было больно. – Лощина слишком узка, нам с ними не разминуться.

Голова кружилась, мысли мутились, но я протянула руку и увидела, как мои обугленные пальцы касаются его покрытой волдырями щеки.

– Ты вытащил меня из пламени.

– Я же говорил, что ради тебя и нашего ребенка готов стоять в самом центре пожара… – Енош запнулся, и все опять завертелось, потому что он с шипением упал на колени. – Послушай меня, маленькая. Собирай кости отовсюду, куда только дотянется твой разум, и складывай их вокруг нас, ладно?

Не слова его вселили в меня леденящий кровь ужас, но напряжение, звучащее в его голосе. И, оглянувшись, я поняла, к чему такая срочность.