– Только после нескольких часов его страданий, чтобы он мог сполна прочувствовать, что случается с теми, кто посмел прикоснуться к моей жене.

Я чуть не застонала, обуреваемая собственническим инстинктом.

– Что ты с ним сделаешь?

Губы Еноша растянулись в кривой ухмылке – совершенно неуместной на его идеальном лице.

– Он согреет мою жену по дороге в Хогсботтом. Но сперва…

В дом шагнула лохматая паршивая псина, вся в гноящихся язвах, с молочно-белыми бельмами. Мертвый зверь тут же вцепился в требуху Арне, теребя кишки, но не прокусывая, давая мужчине возможность вопить при каждом рывке.

Ох, как он кричал и орал, и визжал, но режущие слух звуки скоро заглушил кожаный кляп, заткнувший убийце рот, – и зрелище это вызвало у меня улыбку. Гнилую улыбку в полном соответствии с моим титулом.

– Солнце вот-вот взойдет. Мы проведем день здесь, чтобы ты могла согреться у огня. – Енош взял мою руку и хорошенько растер ее. – Если будем путешествовать днем, нас заметят, и все окрестные деревни охватит паника. Эта женщина, которая что-то знает о твоем отце, может сбежать, так что мы отправимся в путь завтра ночью и к утру уже найдем ее.

Да, непременно найдем.

И я убью ее.

– Вон там, где у двери сложены рыбные садки. – Сидя на лошади, остановившейся на вершине холма, я указала на домик в раскинувшейся перед нами лощине: домик рядом с кузницей, со свежепобеленными стенами и недавно перекрытой соломенной крышей. Славный домик. – Она должна быть там.

По этому случаю Енош вновь одел меня подобающим образом и на этот раз просто превзошел себя. Корсаж платья был белоснежным, но цвет перьев постепенно темнел, и шлейф оканчивался угольно-черным плюмажем и бахромой из испачканных сажей пальцев.

Любезно предоставленных Генри и Арне.

В доме, где мы остановились, было мало дров, а мой муж оказался попросту не в состоянии найти в лесу еще хвороста. Как же он вышел из положения? Приказал высушенным до состояния мумий убийцам залезть в очаг, чтобы плоть их подкармливала огонь, а сам снова и снова восстанавливал их тела.

Енош окинул взглядом занесенную снегом деревню. Его накидка из вороньих перьев идеально гармонировала со шлейфом моего платья.

– Если фермер не солгал.

– Ты бы удивился, узнав, с какой готовностью люди восстают против чужаков. – Как Роза поступила со мной, а я поступлю с ней. – А что, если я захочу засадить ее в твой трон вместе с другими? Ты сделаешь это для меня?

– Нет.

Я метнула на него взгляд – и обнаружила, что уголок его рта приподнялся в кривоватой усмешке с намеком на игривость. Такого я раньше не видела. Он что… пытается шутить?

Я вытянула руки, согревая пальцы над семифутовым пламенем, в котором потрескивали уцелевшие части тела лишенного возможности вопить Арне, гадая, что же такое происходит с моим мужем. Енош выглядел сейчас совсем молодым и беззаботным, очень напоминая смертного.

Изогнув бровь, я еще больше развернулась в седле, чтобы он наверняка увидел:

– Как так? Ведь твоя цель завоевать мое сердце осталась неизменной?

С губ его сорвался хриплый смешок:

– Снова торгуешься с богом, смертная женщина, не обладающая ни терпением, ни послушанием?

– Именно такой я тебе и нравлюсь. – Я наслаждалась тем, как близки мы стали, как поддразниваем друг друга. – Я и на трон-то твой взошла в обмен на намек на любовь.

– Как будто грудь твою и так уже не распирало от любви. Она так восхитительно трепетала между ударами твоего сердца. – На миг он с привычной надменностью вздернул подбородок, но я видела, как подрагивает его щека и как пляшет в глазах насмешливая искра. – Мой трон и так уже переполнен, но разве ты не моя Королева гнили и боли? – Он убрал назад прядь моих волос, закинув ее за зубец тиары, сотворенной из челюсти, так что вуаль из подвешенных на кожаных нитях зубов, качнувшись, застучала. – Когда мы вернемся домой, я сотворю тебе трон рядом с моим… сразу после того, как сделаю колыбель. Свой трон украшай, как тебе заблагорассудится.

– Ее голова пойдет в трон, а ноги станут барабанными палочками для моего ребенка.

Он наклонился, согрел мои губы нежным поцелуем и быстро потерся носом о мой нос.

– То, чего хочет моя жена, моя жена получит.

Енош пустил нашу лошадь неспешным шагом по узкой утоптанной тропе, ведущей в Хогсботтом. Между тихими домами висел дымок, смешанный с сырым утренним туманом. Все вокруг казалось слишком мелким и тесным, подступающие стены давили на меня – словно я уже не принадлежала подобному месту.

Где-то под тонким слоем льда бежал ручей, и его журчание сливалось с цоканьем копыт по расчищенной от снега брусчатке. Наконец мы остановились у рыбных садков.

У стены конюшни, пыхтя кривой трубкой, стоял какой-то старик и, щурясь, разглядывал нас. Что ж, если он не дурак, то так стоять и останется.

Енош спешился, огляделся, оценивая обстановку, и помог мне слезть.

– Ты все еще полна решимости?

Я посмотрела на снег, медленно сползающий с крыши, на голые ветки кустарника, качающиеся на ветру, на трепещущие перья моего платья. Следит ли сейчас за нами Эйлам?

– Более чем.

Пускай нож мне в живот воткнул Арне, но кто воспользовался моей помощью, а потом предал меня? Кто пустил в погоню за мной, точно псов за дичью, своего брата и кузена? Кто продал папу? Кто положил начало всему этому ужасу?

Роза.

Дьявольская ненависть, бурлящая во мне, и твердая решимость раз и навсегда покончить с ней не оставляли места ни сомнениям, ни жалости. Я хотела, чтобы эта женщина умерла, умерла как можно скорее, и могла, не задумываясь, убить ее, как убила Генри.

Быстро.

Просто.

Без затей.

Чтобы я продолжила жить своей жизнью.

В прямом смысле.

По моему кивку Енош пинком распахнул дверь, выпустив наружу волну тепла, навстречу которой я невольно потянулась – к треску огня и скрипу ножек отодвинутого стула.

Решительно шагнув в дом, я застыла. Застыла, парализованная, оцепеневшая от потрясения. Мышцы закаменели, суставы отказывались сгибаться. Только челюсть отвисла, да в висках застучало эхо моей собственной глупости.

Вот она передо мной, розовощекая Роза – пятится, как крыса, а она ведь и есть настоящая крыса, пятится, пока не врезается спиной в стену, врезается так сильно, что ребенок недовольно вскрикивает.

Ребенок, которого она держит на руках.

Я сглотнула застрявший у меня в горле воздух, не отрывая глаз от завернутого в пеленки младенца, почти не замечая, что муж Розы вскочил, выставив перед собой стул, как будто жалкая деревяшка могла защитить его. Проклятье, я совсем забыла о том, что там, в Элдерфоллсе, Роза была беременна.

Нет. Не совсем.

Я просто слишком тревожилась о своем собственном ребенке, и мне совершенно не пришло в голову, что я могу найти ее с младенцем на руках, с младенцем, чьи пухлые щечки раскраснелись от щедрого тепла очага.

Остановит ли это меня?

Енош, должно быть, тоже задумался об этом, потому что захлопнул дверь и опустил тяжелую руку на мое плечо.

– Эта та смертная женщина, что в ответе за твою смерть?

Губы Розы дрожали, по щекам ее бежали слезы, она метнула взгляд на бесполезного, прикрывающегося стулом мужа, бормочущего молитвы, и вновь уставилась на Еноша:

– Я… Это была идея моего брата, а нож держал мой кузен. Клянусь, я…

– Смертные клянутся в великом множестве вещей, но из этого великого множества мало что оказывается правдой. – Енош с тревогой покосился на мои дрожащие пальцы, потом выпрямился и мотнул подбородком в сторону мужа Розы: – Отдай ему ребенка, ибо я останусь верен своему слову и покараю тех, кто причинил страдания моей жене.

– Нет, пожалуйста! – Роза прижала младенца к груди так сильно, что тот заворочался и, снова громко вякнув, выпростал пухлые ручки из-под шерстяного одеяльца. – Пожалуйста, я… Проси что хочешь, но… Пожалуйста, мой малыш нуждается во мне.