И это далеко не единственная проблема.

– Они будут охотиться за тобой, Енош. – Призовут всех, поклявшихся защищать веру, и быстро одолеют моего мужа своей численностью. – Заманят в ловушку, захватят в плен и будут пытать бог весть сколько, пока тебе не удастся освободиться. До тех пор, пока стоят храмы и живы священники, ты не будешь в безопасности.

Мы не будем в безопасности.

Губы его сжались, оставшись твердыми и неподатливыми, даже когда он поцеловал меня.

– Всегда есть бог Шепота, который поможет мне.

– Ты что, не слушал, братец? – спросил Ярин. – Я займусь поисками женщины, на которой женюсь и которую убью. О, наша любовь затмит само солнце. А значит, я не могу навлечь на себя гнев Эйлама, помогая тебе, потому что он потребуется мне для воскрешения моей женщины.

– Но я тебе тоже нужен.

– Мда, это затруднение. – Ярин потер ладонью лицо. – Я бы предпочел иметь сестер. Меньше было бы ссор и борьбы за главенствующее положение. Да и смотреть на них куда приятнее.

Значит, Енош останется совсем один – против двухсотлетней ненависти.

– А что, если я буду объезжать земли вместе с тобой? Я могла бы… – убивать, – …помогать тебе.

– Этого я никогда не позволю, – сказал он так, будто и вправду мог мне что-то не разрешить. – Здесь опасно, а бессмертные не защищены от боли. Даже наоборот.

Сосредоточившись на древних костях, разбросанных по земле, я притянула их к клену и приказала повалить дерево, что они и сделали, стремительно и ловко: ствол застонал, затрещал и рухнул, врезавшись в землю. Наши лежанки содрогнулись.

– Теперь я могу защитить себя. – В точности как Енош, говоривший мне, что он появился на свет, уже зная свои обязанности и умея управлять собственными силами, я тоже все это прекрасно представляла. Чувствовала – глубоко внутри. – Тот кролик, прыгавший по снегу?.. Это сделала я.

Сделала.

Слово отчего-то вызвало у меня улыбку.

– Восхитительно. – Он чмокнул меня в макушку. – Но ответ по-прежнему отрицательный. Первосвященники основательно подготовились к борьбе со мной. Я очищу эти земли, чтобы ты могла наслаждаться ими… со временем. А до тех пор, пока я не могу гарантировать твою безопасность, ты останешься на Бледном дворе или будешь гулять там, где тебе ничего не грозит. И не спорь.

Ну как тут не спорить, если так ничего не закончится.

Все будет продолжаться, и продолжаться, и продолжаться.

А я устала от этих страданий.

Его. Моих. Всех.

Очень устала.

Я повернулась на бок, чтобы заглянуть в спокойные серые глаза мужа, и погладила его жесткие бакенбарды:

– Думаешь, он действительно растет? Наш малыш?

– Не сомневаюсь, но время покажет, – уголки моих губ невольно опустились, и Енош, улыбнувшись, прижался лбом к моему лбу, прошептав такое знакомое слово: – Терпение.

Что ж, будем надеяться, что когда-нибудь вечность меня ему все же научит.

– Пока люди молятся Хелфе, наш ребенок может подрастать на пару дюймов каждый раз, когда тебя ловят и мучают. Я не хочу, чтобы тебе причиняли боль, Енош.

Он поцеловал меня в лоб, раз, другой, помолчав перед тем, как ответить:

– Никогда не теряй веры в то, что я вернусь к тебе. Всегда, во веки веков, я буду возвращаться к моей Аде, повитухе из Хемдэйла.

К его Аде.

Сердце мое дрогнуло.

– Однажды ты уже пожертвовал собой ради меня. Во второй раз я этого не допущу. – Не позволю этому миру вновь разлучить нас. – Поедем к верховному храму. Вместе. Ты в любом случае будешь распространять гниль и откроешь Бледный двор, как того хотел Эйлам. А если этого для твоего брата недостаточно, что он может сделать со мной теперь? Хоть ты и обещал ему отказаться от мщения, но я-то ему слова не давала.

– Крестовый поход Ады, – пробормотал мой муж и на миг привычно ухмыльнулся, но потом покачал головой: – Да, наверное, брату следовало бы все хорошенько обдумать перед тем, как ставить условия, но все равно – нет. Я тебе не позволю.

– А я не спрашивала и не просила разрешения.

– Своевольная, упрямая маленькая богиня, – недовольно проворчал он и помассировал свою переносицу, как будто только сейчас сообразив, что нет такой костяной цепи, которая не рассыпалась бы по моему приказу. – Ах, Аделаида, моя любовь к тебе вполне может сделать меня лжецом.

– Моя любовь к тебе вполне может сделать меня чудовищем.

– Все мы для кого-то чудовища, маленькая, – сказал он и все-таки кивнул, – кроме самих себя.

Восседая на спине мертвой лошади, я подъехала к каменной арке маленького храма, который мы наши в лесу. Шкура моего скакуна была какой-то пятнистой, а на крупе отчаянно не хватало хвоста. Увы, я не унаследовала творческих способностей моего мужа.

– Нет! О Хелфа, пожалуйста! – Молодой священник, шлепнувшийся при виде нас на землю, отползал, елозя задницей по земле, раздирая в хлам свою поношенную черную рясу и лихорадочно осеняя себя знаком Хелфы. – Пожалуйста, умоляю, пощадите…

Взмахнув рукой, я вогнала ему в живот костяной кинжал. Он сперва задохнулся, а потом закричал – когда по моему приказу клинок пополз вверх, вспарывая легкие. Крик оборвался, едва лезвие рассекло артерию. Теплая густая кровь брызнула мне на руку.

На руку, которую взял подъехавший Енош. Он наклонился, чтобы поцеловать ее, нахмурился – и стер красные пятна рукавом своего черного камзола.

– Отличный клинок. – Запечатлев на моих костяшках пылкий поцелуй, Енош выпрямился, и пальцы наши переплелись. – И все-таки шип в шею – это куда менее грязно.

– Енош, я повитуха. – Я еще и не таким пачкалась. – Шип в шею – слишком быстро, слишком безболезненно. Я тебе хоть что-нибудь хоть когда-то говорила? Нет. У тебя свой способ, у меня свой.

– Воистину. – В тот же миг костяные шипы выросли в шеях троих пытавшихся бежать священников, погрузив храмовые земли в тишину. – Если мне не изменяет память, уже за этим лесом мы увидим верховный храм.

Два дня мы неслись галопом не останавливаясь, убивая каждого встречного солдата или священника. Храмы мы ровняли с землей, разнося строения по кирпичику потоками костяной пыли, направленными сразу с двух сторон.

Когда лучи восходящего солнца пробились сквозь стволы сосен, а последние отсветы луны исчезли за раскинувшейся впереди цепью холмов, наши лошади вышли на опушку леса. И мы действительно увидели верховный храм. Разраставшийся на протяжении многих лет, он включал в себя несколько крепких каменных зданий, сгруппированных в настоящую крепость.

Енош остановил коня и указал на окружавшую храм стену, оснащенную чем-то вроде огромных арбалетов, установленных на железных опорах и заряженных болтами, которые, наверное, запросто пронзили бы насквозь медведя. На укреплениях, с которых лучники наблюдали за долиной, горели факелы. Тропу, ведущую к массивным воротам, ограждало несколько рядов толстых деревянных кольев.

– Защита от трупов, – объяснил Енош, оглянулся на нашу молчаливую армию мертвецов и прищелкнул языком. – Чтобы пробиться в храм, потребуется время.

– Они построили это, чтобы не подпускать бога. – Только одного не предусмотрели. – Но не простую женщину.

Добропорядочную и покорную.

Никчемную и ничтожную.

Енош нахмурился, глядя на простое шерстяное платье, которое я обменяла у травницы на костяные пестик и ступку. Ничто сейчас не выдавало во мне богиню.

Кто я? Просто смертная жена Еноша.

В этом и заключалась моя сила.

Смешно, правда?

– Ты это предвидела, не так ли?

– Ребенком я была в храме, поэтому знаю, что попасть туда нелегко. Тебя подстрелят и подожгут прежде, чем ты хотя бы доберешься до ворот. – Я прижала ладонь к животу, погладив защитный корсаж из ребер, раскрывающийся ниже пояса веером костяных щитков. – И папу ты подвергнешь риску, едва показавшись из леса.