Она послала за Лере и сказала ему:

— Мне бы нужен был плащ, длинный, с пелериной, на подкладке.

— Дорожный. Вы едете? — спросил он.

— Нет! Но… все равно, я могу на вас рассчитывать, не правда ли? Это спешно.

Он поклонился.

— Мне необходимо еще иметь, — продолжала она, — сундук… не слишком тяжелый… не громоздкий.

— Да-да, понимаю, приблизительно девяносто два сантиметра на пятьдесят, как теперь делают.

— С мешком для туалетных принадлежностей.

«Решительно, — подумал Лере, — в доме нелады».

— Послушайте, — сказала госпожа Бовари, вынимая из-за пояса свои часики, — возьмите это; это пойдет вам в уплату.

Но торговец вскричал, что она его обижает, они не первый день знакомы; разве он может ей не доверять? Что за детская фантазия? Она настояла, однако, чтобы он взял хоть цепочку, и Лере, опустив ее в карман, уже уходил, как вдруг она опять его окликнула:

— Вы оставите вещи у себя. Что касается плаща (она с минуту колебалась) — нет, и его не привозите, вы сообщите мне только адрес портного и предупредите его, чтобы плащ был выдан мне по первому требованию.

Побег должен был состояться в следующем месяце. Она поедет из Ионвиля будто бы за покупками в Руан. Родольф запасет места в дилижансе, выправит паспорта и даже напишет в Париж, чтобы занять свободное купе на двух в почтовой карете до Марселя, где они купят коляску и откуда, не останавливаясь, поедут на Геную. Она должна отослать свой багаж к Лере, который распорядится о доставке его на «Ласточку», так что никто ничего не заподозрит. Во всем этом плане не было ничего предусмотрено о ребенке. Родольф избегал говорить о нем. Она, быть может, вовсе о нем не думала.

Родольфу нужно было еще около двух недель, чтобы закончить кое-какие дела; прошла одна, и он попросил новой отсрочки еще недели на две; потом сказался больным; потом предпринял поездку; так прошел август месяц, и после всех этих проволочек они назначили отъезд окончательно на понедельник, 4 сентября.

Наступила суббота; послезавтра нужно было трогаться в путь.

Родольф пришел вечером раньше, чем обычно.

— Все ли готово? — спросила она его.

— Да.

Они обошли клумбу и сели возле террасы, на край каменной садовой ограды.

— Ты грустен, — сказала Эмма.

— Нет, почему же?

Между тем он глядел на нее с какою-то особенною, странною нежностью.

— Быть может, потому, что уезжаешь? — продолжала она. — Покидаешь то, к чему привязался, привык?.. Ах, я понимаю это… Но у меня нет ничего на свете! Ты для меня все. Зато и я буду всем для тебя: буду тебе семьей, родиной; буду о тебе заботиться, тебя любить.

— До чего ты очаровательна! — сказал он, схватывая ее в объятия.

— Правда? — сказала она с веселой негой. — Ты меня любишь? Поклянись!

— Люблю ли, люблю ли тебя? Я тебя обожаю, любовь моя!

Круглая багровая луна вставала низко над землей из-за края луга, быстро плыла между ветвями тополей, прикрывавших ее местами, как черная, дырявая занавеска; потом появилась, блистая белизной, в пустом, озаренном ею небе, замедлила путь и уронила на реку большое пятно, вспыхнувшее мириадами звезд. Серебряный свет извивался и корчился в реке до самого дна, подобясь безголовой змее, одетой сверкающими чешуями. Похож он был также и на чудовищно громадный многосвечник, с которого струились, обливая его весь, растопленные алмазные капли. Ночь, тихая, простерлась окрест; пелены тени легли меж листвой. Эмма, прикрыв глаза, ловила полным дыханием легковейный свежий ветер. Они молчали, бессильные оторваться от овладевших ими грез. Былая любовь хлынула в их сердца, изобильная и безмолвная, как бежавшая внизу река, разнеженная, как разлитый вокруг запах сирени, и отбрасывала на их воспоминания длинные, печальные тени, длиннее и печальнее, чем тени от неподвижных ив, протянувшиеся по траве. Часто ночной зверек, еж или крот, выходя на охоту, шелестел листьями, или время от времени слышно было, как срывался и падал со шпалеры зрелый персик.

— Что за дивная ночь! — сказал Родольф.

— А какие ночи нас ждут! — ответила Эмма. И, словно говоря сама с собою; — Да, хорошо будет путешествовать… но почему же на сердце у меня такая грусть? Страх ли то перед неизвестным?.. Или все же больно отрываться от всего, что стало привычным?.. Или же?.. Нет, это избыток счастья! Какая я малодушная, не правда ли? Прости меня!

— Еще есть время! — воскликнул он. — Подумай, быть может, ты будешь раскаиваться в сделанном.

— Никогда! — ответила она порывисто. И, приблизясь к нему, сказала: — Какое же несчастье может меня постигнуть? Нет пустыни, пропасти, океана, которых бы я не перешла об руку с тобой. Каждый день совместной жизни будет все теснее, все беззаветнее сливать нас в одно существо. Ничто более не будет смущать нас, не будет тревог, не будет препятствий! Мы будем одни: ты да я, глаз на глаз друг с другом, всецело друг для друга — навеки…

— Да… да… да… — твердил он время от времени. Она перебирала пальцами его волосы и повторяла по-детски, а крупные слезы катились по ее щекам:

— Родольф! Родольф!.. Милый мой, маленький Родольф!

Пробило полночь.

— Полночь! — сказала она. — Так, значит, завтра! Еще один день.

Он встал, и, как будто это движение было сигналом замышленного побега, Эмма, вдруг повеселев, осведомилась:

— Паспорта у тебя?

— Да.

— Ты ничего не забыл?

— Нет.

— Ты уверен?

— Конечно.

— Ты будешь ждать меня в гостинице «Прованс», не так ли?.. В двенадцать часов дня?

Он кивнул головой.

— Итак, до завтра! — сказала Эмма с прощальной лаской. Глядела вслед удаляющемуся.

Он не обернулся. Побежала за ним и, наклонясь над водою среди зарослей, крикнула еще раз:

— До завтра!

Он был уже на том берегу и быстро шел по лугу.

Через несколько минут Родольф остановился, и, когда завидел ее, в белой одежде, мелькнувшую в тени и исчезнувшую, словно призрак, сердце его так забилось, что он должен был прислониться к дереву, чтобы не упасть.

— И дурак же я, — проговорил он, крепко выругавшись. — А впрочем, и то сказать, красавицу имел.

И вся красота Эммы, и все услады пережитой любви вдруг опять живо предстали его воображению. Он почувствовал нежное волнение; потом возмутился против своей страсти.

— Не в ссылку же мне идти, в самом деле, — восклицал он, размахивая руками, — да еще навязав себе на шею чужого ребенка! — Говоря так сам с собою, он пытался укрепить принятое решение! — А хлопот-то сколько, расходов… Нет, нет, тысячу раз нет. Это было бы из рук вон глупо!

Едва вошел Родольф в свою комнату, как с решимостью сел в кресло перед письменным столом, под лосиной головой, стенным трофеем давнишней охоты; схватил перо, но ничего не мог придумать и, подперев голову руками, предался размышлению. Эмма показалась ему отошедшею в далекое прошлое, словно принятое им решение вдруг раскрыло между ними непереходимую пропасть.

В жажде прикоснуться к чему-нибудь ее напоминающему, он пошел к шкафу у изголовья постели и вынул старую коробку из-под бисквитов, где хранил женские письма; из нее пахнуло запахом затхлой пыли и вялых роз. Первый взгляд его упал на носовой платок, спрятанный им однажды на прогулке, когда у нее пошла носом кровь; все это уже изгладилось из его памяти. Тут же, в забросе, валялся миниатюрный портрет, подаренный ему Эммой; ее туалет показался ему притязательным, а взгляд, кокетливо обращенный в сторону, — жалким и комичным; по мере того как он разглядывал это изображение и вызывал в себе воспоминание об оригинале, черты Эммы смешались в его памяти, словно линии живого лица и линии портрета стирались и изглаживались взаимным трением. Наконец он прочел несколько ее писем; они были посвящены разъяснениям, касающимся задуманного путешествия, и написаны сжато, деловито, настоятельно, совсем как деловые бумаги. Ему захотелось перечесть прежние ее письма, длинные; чтобы разыскать их на дне коробки, Родольфу пришлось переворошить все остальные; и машинально он принялся рыться в этой куче бумаг и старья, раскапывая из нее то букет цветов, то подвязку, то шпильки, то черную полумаску, то волосы — волосы! — и золотистые, и темные; иные, цепляясь за жесть коробки, рвались, когда ее отпирали.