Но особенно невыносимо тяжко бывало ей в часы обеда, в маленькой столовой внизу, с дымящею печкой, скрипучею дверью, сырыми стенами, мокрым полом; вся горечь жизни, казалось, преподносилась ей тут на блюде: над вареной говядиной клубился пар, в душе ее шевелились приступы отвращения. Шарль ел медленно; она грызла орехи или, облокотясь на стол, чертила от скуки острием ножа узоры на клеенке.

Хозяйство она запустила, и Бовари-мать, приехав Великим постом погостить у сына, весьма удивилась этой перемене. Невестка, прежде такая тщательная в одежде, такая избалованная, теперь целыми днями ходила неодетою и носила серые бумажные чулки, жгла сальные свечи; твердила, что надобно сокращать расходы, так как они люди небогатые, и прибавляла, что сама она всем довольна и очень счастлива, что жизнь в Тосте ей нравится и еще много другого и нового, против чего свекрови ничего не приходилось возражать. При всем том Эмма, казалось, более не расположена была следовать ее советам; и даже раз, когда старая госпожа Бовари сочла уместным высказать ей мнение, что благочестие прислуги должно составлять предмет хозяйского попечения и надзора, она ответила ей столь гневным взглядом и столь холодною улыбкою, что старуха с тех пор и не заикалась об этом вопросе.

Эмма становилась все прихотливее, все привередливее. Она заказывала себе особые блюда, а сама к ним и не притрагивалась; иногда по целым дням пила одно сырое молоко, а на другой день — только чай, чашку за чашкой. Часто она упорно не желала выходить из дому, потом начинала задыхаться, распахивала окна настежь, надевала легкое платье. Разобидев служанку, потом ее задаривала и отпускала в гости к соседкам; иногда раздавала бедным все серебряные деньги, что были в кошельке, хотя от природы вовсе не была сострадательна и не легко трогалась чужою бедой, как большинство людей, вышедших из крестьянского сословия и навсегда сохранивших в душе ту жесткость, которая у их предков была жесткостью рук, загрубелых в полевой работе.

В конце февраля старик Руо, в память своего выздоровления, сам привез зятю великолепную индюшку и остался гостить на три дня. Шарль был занят больными; со стариком проводила время Эмма. Он зачадил комнаты дымом своей трубки, заплевал каминные решетки, говорил о сельском хозяйстве, о телках, о коровах, о домашней птице и о муниципальном совете; когда он уехал она заперла за ним дверь с чувством облегчения, удивившим ее самое. Впрочем, она уже перестала скрывать свое презрение к вещам и людям; иногда принималась она защищать странные мнения, порицая то, что принято хвалить, и одобряя порочное и безнравственное; муж только глаза таращил.

Неужели это убожество будет длиться всю жизнь? Неужели она из него не вырвется? Ведь она не хуже тех женщин, что живут счастливо! В замке Вобьессар она видела герцогинь с неуклюжей талией и вульгарными манерами и возмущалась против небесной несправедливости; прислонялась головой к стене и плакала; завидовала мужчинам, ведущим бурную жизнь, их ночным похождениям в масках, их дерзким наслаждениям со всеми упоениями, каких она не знала и которые должны были в них таиться.

Она бледнела и страдала сердцебиениями; Шарль прописал ей валериану и камфарные ванны. Все попытки помочь ей только больше ее раздражали.

В иные дни она с лихорадочною словоохотливостью болтала; возбуждение внезапно сменялось состоянием тупого бесчувствия, когда она переставала говорить и двигаться. Оживить себя в такие минуты она могла, только обливая себе руки и плечи одеколоном.

Так как она постоянно жаловалась на Тост, Шарль начал приписывать ее болезнь какому-нибудь местному влиянию; придя к этой мысли, он уже серьезно подумывал переселиться в другое место.

С тех пор она начала пить уксус, чтобы похудеть, стала кашлять сухим кашлем и совершенно потеряла аппетит.

Чего стоило Шарлю покинуть Тост, после того как он прожил там четыре года! И покинуть как раз в ту пору, когда положение его наконец поупрочилось! Но все же коль это необходимо… Он повез ее в Руан, к своему старому профессору. У нее оказалась нервная болезнь: желательна была перемена климата.

Наведя справки здесь и там, Шарль разузнал наконец, что в округе Невшатель есть местечко Ионвиль-л'Аббэй, откуда только на прошлой неделе убрался врач, бывший польский эмигрант. Написал местному аптекарю, прося его сообщить, как велико население местечка, в каком расстоянии живет ближайший в околотке коллега, сколько в год зарабатывал его предшественник и так далее, и, получив удовлетворительные ответы, решил перебраться в Ионвиль к весне, если здоровье Эммы не улучшится.

Однажды, производя разборку ящиков ввиду предстоящего отъезда, она вдруг уколола себе обо что-то палец. То была проволока от ее свадебного букета. Бутоны померанцевых цветов пожелтели от пыли, и атласные ленты с серебряною каймой обтрепались по краям. Она бросила букет в огонь. Он вспыхнул ярче сухой соломы; потом превратился как бы в красный куст, медленно истлевающий на золе. Она глядела, как он горит. Картон, лопаясь, потрескивал, скручивалась проволока, плавился позумент; бумажные лепестки цветов корчились и качались, вырисовываясь на чугунной плите, словно черные бабочки, и, наконец, улетали в трубу.

Когда в марте месяце тронулись в путь, госпожа Бовари была беременна.

Ионвиль-л’Аббэй, местечко, ведущее свое имя от старинного капуцинского аббатства, не оставившего на память о себе и развалин, лежит в восьми лье от Руана, промеж двух дорог — в Аббевиль и в Бовэ. Расположено оно в долине, над речкой Риэлой, впадающей в Андель и приводящей в движение, неподалеку от слияния с Анделью, целых три мельницы; в ней попадаются форели, которых мальчики для забавы ловят по воскресеньям на удочку.

Надобно свернуть с большой дороги у Лабуассиер, потом по ровному плоскогорью достичь спуска с высот Лё; оттуда и видна будет вся долина. Речка, протекающая по ней, разделяет ее на две разные по виду местности: налево от речки — зеленые луга, направо — пашни. Луга тянутся окаймленные валом невысоких холмов, за которым они сливаются с пастбищами Брэ, тогда как с восточной стороны равнина слегка приподымается, становится все шире и, наконец, расстилается до краев кругозора, покрытая золотистою нивой. Река, бегущая по травянистому ложу, разделяет белой полосой зелень лугов от зеленей пашен, и вся долина похожа на огромный развернутый плащ с зеленым бархатным воротником, отороченным серебряною оторочкой.

На горизонте, подъезжая, видишь перед собой дубы Аргельского леса и возвышенности Сен-Жана, испещренные по обрывам сверху донизу длинными неровными красными полосами: то следы дождей, и кирпичная окраска этих жал, змеящихся тонкими нитями по серому, происходит от множества железистых источников, бьющих на окрестных высотах.

Здесь мы на границе Нормандии, Пикардии и Иль-де-Франса, в промежуточной области, где все смешано, где язык лишен самобытного произношения, а местность своеобразной физиономии. Здесь изготовляется самый худший невшательский сыр во всей округе, а обработка земли обходится дорого, так как нужно много навоза для удобрения рассыпчатой почвы, перемешанной с песком и голышами.

До 1835 года не было в Ионвиль проезжей дороги; но около этого времени проложили здесь проселок, соединяющий дороги в Аббевиль и в Амьен, по которому иногда идут обозы из Руана во Фландрию. Все же Ионвиль-л'Аббэй — местечко отсталое, несмотря на открывшиеся ему возможности торговых «сношений и сбыта». Вместо того чтобы улучшить землепашество, там продолжают упорно заниматься луговым хозяйством, как бы невыгодно оно ни было, и ленивый городишко, отворачиваясь от хлебородной равнины, сползает все ниже к реке. Видно издали, как он растянулся по берегу, словно подпасок, разлегшийся в полдень где попрохладней.

У подножия обступавших долину высот, за мостом, начинается шоссе, обсаженное молодым осинником и ведущее прямо к первым домам местечка. Каждый домик обнесен живою изгородью и стоит посреди двора, заполненного хозяйственными постройками, сараями, давильнями, винокурнями; их прикрывает густая листва деревьев, обставленных и обвешанных по ветвям лестницами, жердями, косами. Соломенные крыши, словно нахлобученные меховые шапки, почти на треть закрывают оконца с толстыми выпуклыми стеклами, пузырчатыми посредине, как донышко бутылки. Вдоль выбеленной стены с косыми черными перекладинами тянется кое-где вверх захудалое грушевое деревцо, а входные двери домов снабжены вертящимся затвором для защиты от цыплят, которые ищут у порога крошек ячменного хлеба, смоченных сидром. Но вот дворы становятся уже, дома теснятся, исчезают изгороди; метелка, сделанная из пучка папоротниковых листьев, воткнутого на палку, качается под окном; тут стоит кузница, а дальше мастерская тележника, с двумя-тремя новенькими телегами, загородившими дорогу. Еще дальше сквозь кусты виден белый домик за кругом газона, украшенного амуром, прижавшим пальчик к губам; по обе стороны крыльца — две чугунные вазы, на дверях медные доски с эмблемами: то дом нотариуса, самый красивый в округе.