Церковь — по другую сторону улицы, шагов на двадцать дальше, при въезде на площадь. Маленькое кладбище вокруг нее, обнесенное низенькою оградой, так переполнено могилами, что старые плиты, осевшие до уровня земли, образовали сплошной каменный помост, где трава сама нарисовала правильные зеленые четырехугольники. Церковь была перестроена заново в последние годы царствования Карла X. Деревянный свод ее подгнивает сверху, черные пятна рухлых впадин пестрят его синий шатер. Над входом, где полагается стоять органу, устроены хоры для мужчин, с витою лестницей, гулко сотрясаемой деревянными башмаками.

Дневной свет, проникая сквозь бесцветные стекла, бросает косые лучи на поперечные ряды скамей, снабженных кое-где соломенною настилкой и надписью крупными буквами: «Такого-то». В том месте, где средний проход суживается, насупротив исповедальни, пестреет статуя Богоматери, одетая в шелковое платье, с тюлевым покрывалом на голове, усеянным серебряными звездами, и с ярко нарумяненными, как у кумира с Сандвичевых островов, щеками; наконец, в глубине, над алтарем, между четырьмя подсвечниками, перспективу замыкает копия «Святого Семейства», присланная министром внутренних дел. Места для священнослужителей из соснового дерева остались некрашеными.

Рынок, то есть черепичный навес, поддерживаемый двумя десятками столбов, занимает один почти половину огромной площади Ионвиля. Мэрия, «сооруженная по рисункам парижского архитектора», есть род греческого храма, выстроенного в угол с домом аптекаря. Нижний этаж ее украшен тремя ионическими колоннами, а второй этаж — галереей с круглыми арками; на фронтоне здания галльский петух опирается одною лапой на хартию и держит в другой весы правосудия.

Но всего более привлекает взоры аптека господина Гомэ, против гостиницы «Золотой Лев», особенно по вечерам, когда в ней горит лампа и красующиеся в окне шары, красный и зеленый, отбрасывают вдаль по земле два цветных отблеска; тогда сквозь них, словно в озарении бенгальского огня, можно различить силуэт аптекаря, облокотившегося на свою конторку. Его дом сверху донизу покрыт объявлениями, провозглашающими то английским шрифтом, то рондо, то печатными буквами: «Вода Виши, сельтерская, Барежская, слабительный сироп, пилюли Распайля, арабский ракаут, лепешки Дарсэ, мазь Реньо, бандажи, ванны, питательный шоколад» и т. д. А на вывеске, во всю ширину аптеки, золотыми буквами начертано: «Гомэ, аптекарь». В глубине аптеки, за большими весами, вделанными в прилавок, над стеклянною дверью развертывается надпись: «Лаборатория», а на двери, приблизительно на середине ее высоты, золотыми буквами по черному полю значится еще раз: «Гомэ».

Кроме этого, больше не на что смотреть в Ионвиле. Улица, единственная в городе, тянется на ружейный выстрел, оживленная несколькими лавками, и на повороте дороги вдруг обрывается. Если оставить ее по правую руку и обогнуть подножие холма Сен-Жан, то скоро дойдешь до кладбища.

Во время холерной эпидемии, чтобы расширить его, снесли часть ограды и купили по соседству три акра земли; но эта новая земля почти пустует, а могилы по-прежнему теснятся ближе ко входу. Кладбищенский сторож, он же одновременно и могильщик и понамарь (собирающий, таким образом, с покойников двойной доход), воспользовался порожнею землею и засеял ее картофелем. Из года в год, однако, его огород становится все меньше, и когда появляется эпидемия, он не знает, радоваться ли ему новым гостям или огорчаться приростом могил.

— Вы кормитесь за счет мертвецов, Лестибудуа! — сказал ему наконец однажды священник.

Эта мрачная фраза заставила его призадуматься и на некоторое время остановила его; но теперь он продолжает возделывать свой картофель и даже утверждает самоуверенно, что он вырастает на грядах сам собою.

Со времени тех событий, которые будут здесь описаны, ничто в самом деле не изменилось в Ионвиле. Жестяной трехцветный флаг, как встарь, вертится на церковной колокольне; над галантерейной лавкой до сих пор развеваются по ветру два куска ситца; аптечные эмбрионы, вместе с пачками белого трута, продолжают гнить в мутном спирту, а над воротами трактира старый золотой лев, полинявший от дождей, выставляет по-прежнему перед прохожими свою кудрявую, как у пуделя, шерсть.

В тот вечер, как супруги Бовари должны были прибыть в Ионвиль, у хозяйки «Золотого Льва», вдовы Лефрансуа, было столько хлопот, что она обливалась потом, ворочая свои кастрюли. Был канун рыночного дня в местечке. Надобно было заранее разрубить мясо, выпотрошить кур, наварить супу и кофе. Сверх того, она должна была стряпать на нахлебников, да еще приготовить обед доктору, его жене и их прислуге; из бильярдной доносились взрывы хохота; три мельника в трактирном зальце требовали водки; дрова пылали, обуглившиеся головни потрескивали, и на длинном кухонном столе среди кусков сырой баранины высились стопы тарелок, дрожавших от толчков доски, на которой рубили шпинат. С птичьего двора доносилось кудахтанье кур: за ними гонялась служанка, чтоб их зарезать.

Мужчина в зеленых кожаных туфлях и в бархатной шапочке с золотою кистью, лицом рябоватый, грел себе спину у камелька. Лицо его выражало одно только самодовольство, и смотрел он на жизнь, казалось, с таким же спокойствием, как щегленок, висевший над его головой, на свою клетку из ивовых прутьев: то был аптекарь.

— Артемиза! — кричала трактирщица. — Наломай прутьев, наполни графины, принеси водки, да живей! Хоть бы я знала, что подать на десерт господам, которых вы ожидаете! Боже милостивый! Ломовые опять подняли гам в бильярдной! А их телега так и осталась у ворот! Еще, чего доброго, «Ласточка» переломает ее на въезде. Кликни Полита, чтобы он вкатил ее в сарай… Поверите ли, господин Гомэ, с утра они сыграли пятнадцать партий и выпили при этом восемь кувшинов сидра!.. Того и гляди, прорвут сукно, — продолжала она, глядя на них, с шумовкой в руке.

— Беда не велика. — ответил господин Гомэ, — другой купите.

— Другой бильярд! — воскликнула вдова.

— Да ведь этот уж еле держится, госпожа Лефрансуа; повторяю вам, вы себе вредите! Вы себе страшно вредите! Теперешние игроки любят, чтобы лузы были узкие, а кии тяжелые. Теперь уж другая игра пошла! Все переменилось! Надо поспевать за веком! Посмотрите-ка на Теллье…

Трактирщица вся покраснела с досады. Аптекарь прибавил:

— Что ни говорите, а у него бильярдец приятнее вашего; и если бы затеяли, например, патриотическую пульку, в пользу поляков, что ли, или, скажем, потерпевших от наводнения в Лионе…

— Мы не боимся такой голытьбы, как Теллье, — прервала хозяйка, пожимая жирными плечами. — Полноте, господин Гомэ, пока жив «Золотой Лев», в публике у него недостатка не будет! У нас хватит пороху! А вот «Французское кафе» в одно прекрасное утро окажется опечатанным, с великолепным объявлением на ставнях — о продаже с молотка! Переменить мой бильярд, — продолжала она, рассуждая сама с собою, — когда на нем так удобно раскладывать белье! Бывало, как наедут охотники, я на нем по шести человек спать укладывала!.. Ах, этот копун Ивер все не едет!

— Вы будете ждать, пока он не приедет, чтобы накормить пансионеров? — спросил аптекарь.

— Ждать? А господин Бинэ! В шесть часов ровно, вы увидите, он уж тут как тут, потому что по аккуратности нет ему равного на земле. Прибор его должен быть непременно на том же месте в маленькой зале. Умрет скорее, чем согласится отобедать в другой комнате. И привередлив же, а в сидре так разборчив, что и не угодишь! Это не то что господин Леон, этот иногда и в семь придет, и даже в семь с половиной; он и не смотрит, что ему подают. Прекрасный молодой человек! Голоса никогда не возвысит!

— Большая, видите ли, разница между человеком, получившим образование, и простым сборщиком податей, бывшим жандармом.

Пробило шесть часов. Вошел Бинэ.

На худом его теле болтался синий сюртук, из-под козырька кожаной фуражки с отворотами, завязанными тесемкою на темени, виден был лысый лоб, придавленный долгим знакомством с каской. Он носил жилет из черного сукна, волосяной галстук, серые панталоны и во всякую погоду хорошо вычищенные сапоги с симметрическими выпуклостями на выдававшихся больших пальцах. Ни один волосок не выбивался за линию его светлой бороды, обрамлявшей, словно бордюр клумбу, длинное тусклое лицо с маленькими глазками и горбатым носом. Он был силен во всех играх на зеленом столе, удачно охотился, обладал красивым почерком и упражнялся в резьбе на токарном станке; его забавляло вытачивать салфеточные кольца, которыми он наполнял весь дом с ревностью художника и себялюбивою ограниченностью мещанина.