Он увидел ее еще раз вечером, во время фейерверка; но она была с мужем, с госпожой Гомэ и с аптекарем; последний, опасаясь нелопнувших ракет, ежеминутно покидал общество и делал наставления Бинэ.

Материалы для фейерверка, присланные на имя господина Тюваша, были из чрезмерной осторожности заперты в погреб; отсыревший порох не воспламенялся, и главный номер программы, долженствовавший изобразить дракона, кусающего собственный хвост, вовсе не удался. Время от времени взлетала жалкая римская свеча, тогда глазевшая толпа разражалась громкими криками, сливавшимися с визгом женщин, которых щекотали в темноте. Эмма, молчаливая, прижималась к плечу Шарля или, подняв голову, следила в черном небе за ярким полетом ракет. Родольф любовался ею при свете пылавших плошек.

Мало-помалу они погасли. Зажглись звезды. Упало несколько капель дождя. Она покрыла голову косынкой.

В эту минуту коляска советника отъезжала от гостиницы. Кучер был пьян и тотчас заснул; издали видно было над верхом экипажа, между двумя фонарями, его грузное тело, покачивающееся то вправо, то влево в такт качке рессор.

— Поистине, — сказал аптекарь, — необходимы строжайшие мероприятия для преследования пьянства! Я желал бы, чтобы у входа в мэрию на особой доске были еженедельно выставляемы фамилии всех, кто в течение недели отравлялся алкоголем. К тому же эти данные с точки зрения статистики составили бы наглядную летопись, которую в случае надобности… Но извините меня! — И он снова побежал к капитану.

Бинэ уходил домой, к своему токарному станку.

— Быть может, вы хорошо сделали бы, — сказал Гомэ, — если бы послали кого-нибудь из людей вашей команды или пошли сами…

— Да оставьте вы меня в покое, — ответил сборщик податей, — ведь ничего же нет!

— Успокойтесь, — сказал аптекарь, вернувшись к друзьям. — Бинэ уверил меня, что приняты все меры. Ни одной искры не заронят, пожарные бочки полны. Пойдемте спать.

— По правде сказать, я была бы очень не прочь, — сказала госпожа Гомэ, зевая, — но все-таки для нашего праздника выдался хороший денек.

— О да, чудный день! — подтвердил Родольф вполголоса и с нежным взглядом.

Все попрощались и разбрелись.

Два дня спустя в «Руанском Маяке» была помешена большая статья о съезде. Гомэ сочинил ее одним духом, на следующий день.

«Что значили эти венки, цветы, гирлянды? Куда стремилась эта толпа, как волны бурного моря под лучами тропического солнца, заливавшего наши пашни?»

Далее говорилось о положении крестьян. Разумеется, правительство делает много, но этого все еще недостаточно! «Мужайтесь! — взывал к нему автор. — Необходимы тысячи реформ: выполните их!» Затем, описывая приезд советника, он не забыл упомянуть ни о «молодецком виде нашей милиции», ни о «резвой живости поселянок», ни о лысых стариках, похожих на патриархов, из коих многие, «остатки наших бессмертных фаланг, чувствовали, что их сердце бьется прежним мужественным одушевлением при воинственных звуках барабанного боя». Он назвал себя одним из первых в списке членов жюри, и даже прибавил в примечании, что Гомэ, аптекарь, послал статью о сидре в Земледельческое общество. Дойдя до раздачи премий, он в восторженных выражениях описывал радость награжденных: «Отец обнимал сына, брат брата, супруг супругу. Не один счастливец с гордостью показывал свою скромную медаль, и, разумеется, вернувшись домой, к доброй жене и хозяйке, он со слезами на глазах повесит ее на стене своей убогой хижины.

В шесть часов главные участники празднества соединились за трапезой, устроенной на лугах господина Лижара. Величайшая сердечность не переставала царить на этом банкете. Было провозглашено несколько тостов: господином Льёвеном — за государя, господином Тювашем — за префекта, господином Дерозерэ — за земледелие, господином Гомэ — за искусство и промышленность как за двух родных сестер; господином Леплише — за общее совершенствование. Вечером блестящий фейерверк внезапно озарил потемневшую атмосферу. Настоящий калейдоскоп, оперная декорация, и на минуту наше маленькое местечко могло подумать, что оно перенесено в волшебные края „Тысяча и одной ночи“.

Следует отметить, что ни одно досадное событие не смутило семейного торжества».

В конце он прибавлял:

«Замечено было только отсутствие духовенства. По-видимому, в духовных консисториях понимают прогресс по-своему…

Как вам угодно, достопочтенные последователи Лойолы!»

Прошло шесть недель. Родольф не приходил. Наконец однажды к вечеру он явился.

На другой день после съезда он сказал себе: «Не будем спешить с визитом: это было бы ошибкой» — и в конце недели отправился на охоту. Вернувшись с охоты, он подумал, что время прошло, но, хорошенько размыслив, пришел к следующему выводу: «Если она полюбила меня с первого дня, то из нетерпения меня видеть она должна любить меня теперь еще больше. Итак, будем продолжать!»

Он понял, что расчет его был верен, когда при входе в гостиную он заметил, что Эмма побледнела.

Она была одна. Уже смеркалось. Кисейные занавесочки на окнах сгущали полумрак комнаты, а позолота барометра, на которой еще играл луч солнца, зажигала огни в зеркале, в промежутках между вырезами полипника.

Родольф не садился; Эмма едва была в силах отозваться на его приветствие. Он сказал:

— У меня были дела. И я хворал.

— Серьезно? — воскликнула она.

— Нет!.. — отвечал Родольф, садясь возле нее на табурете. — Я просто не хотел к вам приходить.

— Почему?

— Вы не догадываетесь?

Он опять взглянул на нее, но на этот раз с такою дерзостью желания, что она опустила голову, покраснев. Он было начал:

— Эмма…

— Господин Буланже! — сказала она, слегка отодвигаясь.

— Вот видите, — продолжал он с грустью, — что я был прав, когда не хотел приходить; имя, это имя, которое переполняет мою душу и сорвалось у меня с языка, вы запрещаете мне произносить! Госпожа Бовари!.. Эх, да ведь так зовут вас все!.. И притом, ведь это не ваше имя, это имя другого! — И он повторил: — Другого! — И закрыл лицо руками.

— Да, я думаю о вас беспрерывно… Мысль о вас приводит меня в отчаяние!.. Ах, извините!.. Я ухожу… Прощайте!.. Уеду далеко… так далеко, что вы никогда больше не услышите обо мне!.. Но все же сегодня… не знаю, какая сила толкнула меня к вам еще раз! С небесными силами нельзя бороться, нельзя противиться улыбке ангелов. Человек отдает себя во власть того, что красиво, прелестно, обаятельно!

В первый раз в жизни Эмма слышала такие слова; и ее тщеславие, словно человек, отдыхающий в теплой ванне, нежилось и потягивалось от тепла этих слов.

— Но если я не приходил, — продолжал он, — если я не мог видеть вас, то по крайней мере глядел на все, что вас окружает. По ночам — каждую ночь — я вставал, приходил сюда, смотрел на ваш дом, на светлую при луне крышу, на деревья сада, качавшиеся над вашим окном, и на маленькую лампу, на огонек, мерцавший сквозь стекла, в тени. Ах, вы, конечно, не подозревали, что подле вашего дома, так близко и в то же время так далеко от вас, стоит кто-то глубоко несчастный…

Она обернулась к нему, едва сдерживая рыдания.

— О, как вы добры! — произнесла она.

— Нет, я люблю вас, вот и все. И вы в этом не сомневаетесь!.. Скажите мне это, одно слово! Одно только слово! — И Родольф незаметно соскользнул с табурета на пол; но из кухни послышался стук деревянных башмаков; дверь гостиной, он заметил, не была притворена.

— Будьте милосерды, — продолжал он, вставая, — исполните одну мою прихоть!

Он просил ее показать ему дом, ему хотелось все в нем видеть; и так как госпожа Бовари согласилась, оба встали, когда вошел в комнату Шарль.

— Здравствуйте, доктор, — сказал ему Родольф.

Лекарь, польщенный титулом, на который вовсе не рассчитывал, рассыпался в любезностях; Родольф воспользовался этим, чтобы немного оправиться.

— Ваша супруга, — сказал он, — говорила мне о состоянии своего здоровья…