«Продолжайте! Упорствуйте! Не внимайте ни внушениям рутины, ни слишком поспешным советам не в меру отважных экспериментаторов! Заботьтесь прежде всего об улучшении почвы, о хорошем удобрении, об усовершенствовании пород лошадей, рогатого скота, овец и свиней! Пусть этот съезд будет для вас мирной ареной, на которой тот, кто вышел из состязания победителем, протягивает руку побежденному и братается с ним в ожидании дальнейших успехов! А вы, почтенные слуги, скромные работники, чей тягостный труд до наших дней не был оценен ни одним правительством, придите получить награду за ваши молчаливые добродетели и будьте уверены, что государство отныне устремило свои взоры на вас, что оно поощряет вас и ограждает, что оно будет поддерживать ваши справедливые требования и облегчит, насколько это возможно, бремя ваших тяжелых жертв!»

Тут Льёвен сел; встал Дерозерэ и начал свое слово. Вторая речь не была, быть может, так цветиста, как речь советника, но она отличалась преимуществами более положительного характера, а именно более специальными знаниями и более существенными соображениями. Похвалы правительству заняли в ней меньше, а религия и земледелие — больше места. Были поставлены на вид взаимные отношения той и другого, и выяснено, насколько они дружно содействуют успехам цивилизации. Родольф с госпожою Бовари беседовали о снах, предчувствиях, магнетизме. Оратор, восходя к колыбели общества, описывал суровые времена, когда люди питались желудями в чаще лесов. Впоследствии они бросили звериные шкуры, оделись в шерстяные ткани, провели борозды и насадили виноградную лозу. Было ли то благом и не таилось ли в этих открытиях более опасностей, нежели преимуществ? Дерозерэ ставил себе эту проблему. Родольф от магнетизма мало-помалу перешел к сродству душ, и в то время как председатель съезда указывал на Цинцинната за сохой, на Диоклетиана, сажающего капусту, и на китайских императоров, знаменующих новолетие посевом, вдохновенный собеседник объяснял молодой женщине, что причина этих непреодолимых привязанностей — наследие прежних жизней, пережитых нами до появления нашего на свет.

— Так, например, мы с вами, — сказал он, — почему мы встретились? Какой случай свел нас? Объясняется это, конечно, тем, что, несмотря на пространство, нас разделявшее, мы, подобно двум рекам, которые текут врозь, чтобы потом слиться, следуем направлению общего нам обоим водосклона.

Он схватил ее руку; она не отняла своей руки.

«Лучшее общее ведение сельского хозяйства!» — выкрикнул председатель.

— Например, когда я зашел к вам намедни…

«Господину Бизэ из Кенкампуа»…

— Знал ли я, что окажусь вашим спутником?..

«Семьдесят франков!»

— Сто раз хотел я уйти, но все же пошел за вами, остался.

«Удобрение почвы».

— Как остался бы и сегодня, и завтра — все дни, всю жизнь!

«Господину Карону из Аргеля золотая медаль!»

— Никогда, ни в чьем обществе не находил я столь полного очарования.

«Господину Бену из Живри-Сен-Мартен!»

— И потому я унесу воспоминание о вас.

«За барана-мериноса»…

— Вы же забудете меня, я пройду в жизни вашей как тень.

«Господину Бело из Нотр-Дам»…

— Но нет, не правда ли, я займу какое-нибудь место в ваших мыслях, в вашей душе?

«За породу свиней премия разделена поровну: господам Легириссе и Кюленбургу — по шестидесяти франков!»

Родольф пожимал ее руку и чувствовал, что она горит и трепещет, как пойманная горлинка, которой хочется на волю; попыталась ли она отдернуть руку или же ответила его пожатию, но она сделала движение пальцами.

— О, благодарю вас, — воскликнул он. — Вы не отталкиваете меня! Вы добры! Вы понимаете, что я — ваш! Дайте мне возможность видеть вас, любоваться вами!

Порыв ветра, ворвавшегося в окно, наморщил скатерть на столе, а внизу на площади поднял все чепцы крестьянок, словно крылья вспорхнувших белых бабочек.

«Применение выжимок маслянистых семян», — продолжал председатель…

Он торопился:

«Фламандское удобрение — культура льна — осушение — долгосрочные аренды — служба домашнего рабочего персонала».

Родольф молчал. Они глядели друг на друга. Губы обоих были сухи и дрожали от желания; и нежно, без усилия, их пальцы сплелись.

«Катерине-Никезе-Елизавете Леру из Састо-Лагеррьер, за пятидесятичетырехлетнюю службу на одной и той же ферме — серебряная медаль стоимостью в двадцать пять франков! Где же она, Катерина Леру?» — повторил советник.

Она не выходила; но слышны были переговоры вполголоса:

— Иди же!

— Не пойду.

— Налево.

— Не бойся!

— Вот глупая-то!

— Здесь ли она, наконец? — вскричал Тюваш.

— Да… вот она!

— Пусть подойдет!

К эстраде приблизилась, с боязливой повадкой, маленькая старушка, вся съежившаяся в своей убогой одежонке. На ногах у нее были грубые деревянные башмаки, а бедра закрыты широким синим передником. Худое лицо, обрамленное чепцом без оборки, было сморщено, как высохшее яблоко, а из рукавов красной кофты торчали длинные руки с узловатыми суставами. От пыли амбаров, от щелока стирок, от сала шерсти они так заскорузли, потрескались, огрубели, что казались грязными, хотя и были всполоснуты ключевою водой; привыкнув служить, они оставались полуоткрытыми, как бы сами собою представляя смиренное доказательство перенесенных ими страданий. Какая-то монашеская суровость делала значительным выражение ее лица. Ни печаль, ни нежность не смягчали этого безучастного взгляда. В тесном общении с животными она усвоила себе их немоту и тихую покорность. Впервые в жизни очутилась она в такой многочисленной компании и, втайне испуганная этими флагами, барабанами, господами в черных фраках и орденом советника, стояла неподвижно, не зная, идти ли ей вперед или назад, ни куда толкает ее толпа, ни почему члены жюри ей улыбаются. Так стояло перед этою расцветшею буржуазией полувековое рабство.

— Подойдите же, почтенная Катерина-Никеза-Елизавета Леру! — произнес господин советник, взяв из рук председателя список лиц, представленных к награде. И, глядя поочередно то на лист бумаги, то на старуху, повторял отеческим тоном: — Подойдите, подойдите ближе!

— Да что же, вы глухи? — сказал Тюваш, подскакивая в своем кресле. И стал кричать ей в ухо: — Пятьдесят четыре года службы! Серебряная медаль! Двадцать пять франков! Вам!

Получив медаль, она взглянула на нее. Блаженная улыбка разлилась по ее лицу, и, уходя, она бормотала:

— Отдам ее батюшке нашему, чтобы служил за меня обедни.

— Какой фанатизм! — воскликнул аптекарь, наклоняясь к нотариусу.

Заседание кончилось; толпа рассеялась; теперь, когда речи были прочтены, каждый вернулся к своему прежнему общественному положению, и все вошло в обычную колею: хозяева ругали слуг, а эти били животных, ленивых триумфаторов, возвращавшихся в свои стойла с зелеными венками на рогах.

Между тем солдаты национальной гвардии поднимались во второй этаж мэрии, с надетыми на штыки булками и с барабанщиком, тащившим корзину бутылок. Госпожа Бовари взяла под руку Родольфа; он проводил ее до дому; у двери они расстались; потом он гулял по лугу один в ожидании банкета.

Пир был долог и шумен; подавали и прислуживали плохо; обедавшие сидели так тесно, что почти нельзя было двигать локтями, а узкие доски, служившие для сидения, едва не ломились под тяжестью гостей. Ели много. Каждый старался наесться вволю за свои деньги. Пот струился со всех лиц; и беловатый пар, словно туман над рекой в осеннее утро, носился над столом между висячими лампами. Родольф, прислонясь спиной к холсту палатки, так задумался об Эмме, что ничего не слышал. Позади, на траве, лакеи громоздили груды грязных тарелок; соседи с ним заговаривали, но он не отвечал; ему подливали вина, и молчание водворялось в его мыслях, между тем как общество становилось все шумнее. Он мечтал о том, что она ему говорила, и о форме ее губ; лицо ее, словно в магическом зеркале, отражалось в бляхах киверов; складки ее платья спускались по стенам, и перед ним в перспективе будущего развертывалась бесконечная вереница дней, отданных любви.