Малютка спала в плетеной люльке, на полу. Эмма взяла ее вместе с одеялом, в которое девочка была завернута, и стала тихонько баюкать.

Леон ходил по комнате; ему было странно видеть эту нарядную, красивую даму в батистовом платье посреди этой нищеты. Госпожа Бовари вдруг покраснела, он отвернулся, думая, что в его взгляде могло быть что-либо дерзкое. Потом она опять уложила в люльку девочку, которая только что срыгнула ей на воротничок. Кормилица поспешила вытереть его, говоря, что пятна не будет.

— Она меня и не так еще потчует, целый день только и делаю, что ее мою! — сказала она. — Если бы вы, барыня, были так любезны, приказали бы лавочнику Камю отпускать мне мыла, когда понадобится? Это бы и вам было удобнее, я бы вас каждый раз не беспокоила…

— Хорошо, хорошо! — сказала Эмма. — До свидания, тетка Роллэ! — И она вышла, вытерев о порог ноги.

Баба проводила ее через весь двор, не переставая жаловаться на то, как ей трудно вставать по ночам.

— Иногда до того меня разломает, что так и заснешь на стуле. Хоть бы фунтик молотого кофе пожаловали, мне бы его на целый месяц хватило, по утрам бы с молоком пила.

По выслушании соответствующих выражений благодарности госпожа Бовари удалилась, но, пройдя несколько шагов по тропинке, обернулась, опять заслышав за собой стук деревянных башмаков: то была снова кормилица!

— Что еще?

Крестьянка, отведя ее в сторону, за ствол вяза, принялась рассказывать о своем муже; своим ремеслом да шестью франками в год, которые капитан…

— Говорите скорее, — сказала Эмма.

— Так вот! — продолжала кормилица, вздыхая на каждом слове. — Боюсь, он огорчится, что я пью кофе одна; знаете, мужчины…

— Но ведь кофе же у вас будет, — повторила Эмма, — я вам пришлю!.. Вы мне надоели!

— Ах, милая моя барыня! Дело в том, видите ли, что от ран у него частенько бывают страшные в груди схватки вроде судорог. Он говорит, что даже сидр его расслабляет…

— Да скорее же, тетка Роллэ!

— Так вот, — продолжала крестьянка, приседая, — если уж будет такая ваша милость… — она присела еще раз, — когда угодно вам будет соблаговолить, — и ее взгляд вымогал, — бутылку бы водки прислать изволили, — выговорила она наконец, — и вашей девочке ножки буду растирать, они у нее нежные, как язычок.

Отделавшись от кормилицы, Эмма опять взяла под руку Леона. Несколько времени она шла быстро; потом замедлила шаг, и взгляд ее, блуждавший вокруг, остановился на плече молодого человека. Сюртук его был оторочен черным бархатным воротником; прямые, гладко расчесанные каштановые волосы падали на воротник. Она обратила внимание на его длинные ногти, каких не носили в Ионвиле. Уход за ними был важным делом в глазах клерка, для этого у него в письменном приборе хранился особый перочинный ножичек.

Они вернулись в Ионвиль берегом реки. В летнюю пору берег расширялся; вода обнажала до основания стены садов, от которых спускались к реке лестницы в несколько ступеней. Река текла бесшумно, быстрая и по виду холодная; высокие, узкие травы выгибались по течению, словно уносившему их, и, как распущенные зеленые волосы, стлались в прозрачной воде. Иногда на острие тростника или на листик речной лилии садилось какое-нибудь насекомое с тонкими ножками. Солнечные лучи пронизывали голубые пузырьки волн, бежавшие один за другим и лопавшиеся; старые ивы с обрезанными ветвями отражали в воде свою серую кору; луг за рекой, расстилавшийся во все стороны, казался пустынным. Был обеденный час на фермах, и молодая женщина с ее спутником слышали только мерный стук своих шагов по голой тропинке, звук произносимых слов и шорох платья Эммы, шелестевшего у ее ног.

Ограды садов, усеянные по краю осколками бутылок, были раскалены, как стекла теплицы. Промеж камней росла куриная слепота; кончиком раскрытого зонтика госпожа Бовари задевала мимоходом ее увядшие головки, и они рассыпались желтою пылью; иногда ветка жимолости или клематиса свешивалась из-за ограды, шуршала по шелку зонтика, цеплялась за бахрому.

Они говорили о труппе испанских танцоров, которых ждали в руанском театре.

— Вы поедете посмотреть? — спросила она.

— Если можно будет, — ответил он.

Неужели им больше нечего было сказать друг другу? А между тем в их глазах можно было прочесть другую, более серьезную беседу; стараясь подыскивать банальные фразы, они чувствовали, как обоих охватывало одно томление; шепот душ, глубокий и немолчный, покрывал их голоса. Дивясь сами неиспытанной сладости этого ощущения, они не пытались сказать о нем друг другу или доискаться его причин. Грядущее счастье похоже на тропическую землю, что распространяет на лежащую перед ее берегами безмерность океана предвестие своей неги, благоуханный ветерок, и человек засыпает, опьяненный им, не вглядываясь в даль горизонта.

В одном месте почва обвалилась после проходившего тут скота; нужно было пробираться по большим мшистым камням, разбросанным в грязи. Эмма часто останавливалась, чтоб оглядеться, куда ей поставить ботинок, и, шатаясь на колеблющемся камне, поддерживая равновесие локтями, наклоняя стан с выражением нерешительности во взгляде, смеялась, боясь соскользнуть в воду.

Дойдя до ограды своего сада, госпожа Бовари толкнула калитку, взбежала по ступеням и исчезла.

Леон вернулся в свою контору. Его принципала там не было; он окинул взглядом кипы деловых бумаг, потом очинил перо, наконец взял шляпу и вышел.

Он направился к «Выгону» на вершине Аргельского холма, к опушке леса, лег на землю под соснами и сквозь пальцы стал смотреть на небо.

— Какая тоска, — говорил он сам с собою, — какая тоска!

Он находил себя достойным сострадания за то, что должен жить в деревне, дружить с Гомэ, служить у господина Гильомена. Гильомен, заваленный делами, в золотых очках и белом галстуке, на который спускались рыжие бакенбарды, ничего не понимал в утонченных движениях души, хотя и старался выдерживать чопорный английский стиль, так ослепивший клерка на первых порах. Что касается жены аптекаря, это была лучшая супруга во всей Нормандии, кроткая, как овца, нежная к детям, к отцу, к матери, к двоюродным братьям и сестрам, участливая к горю ближнего, беспорядочная хозяйка и решительная противница корсетов; но при этом столь медлительная в движениях, скучная в речах, простонародная по внешности и с таким ограниченным кругозором, что Леону — хотя ей было всего тридцать, а ему двадцать лет, и спальни их были рядом, и он ежедневно с нею разговаривал — никогда в голову не приходило, чтобы она могла быть для кого-нибудь женщиной или что в ней было что-либо свойственное ее полу кроме платья.

А затем кто еще? Бинэ, несколько купцов, два-три кабатчика, священник и, наконец, мэр, господин Тюваш, с двумя сыновьями, грубые, тупые кулаки, пахавшие землю своими руками, устраивавшие попойки дома, по-семейному, к тому же ханжи, — словом, люди, общество которых было совершенно невыносимо.

Но на фоне всех этих пошлых лиц выделялось одинокое и еще более далекое, чем они, лицо Эммы; между нею и собой он смутно чувствовал какую-то пропасть.

Вначале он приходил к ней несколько раз в сопровождении аптекаря. Шарль ничем не обнаружил большой радости от его посещений; и Леон не знал, как быть, колеблясь между боязнью показаться нескромным и жаждою близости, которую считал почти невозможной.

С наступлением первых холодов Эмма переселилась из спальни в столовую, длинную комнату с низким потолком, где на камине, расползаясь по зеркалу, стоял ветвистый полипник. Сидя у окна в кресле, она наблюдала местных обывателей, проходивших мимо по тротуару.

Два раза в день проходил и Леон, направляясь из конторы в гостиницу «Золотой Лев». Эмма издали различала его приближение, нагибалась и прислушивалась; молодой человек скользил мимо, за складками оконных занавесок, одетый всегда на один лад и не поворачивая головы. Но в сумерках, когда, подперев подбородок левою рукою, она роняла на колени начатое вышиванье, нередко вздрагивала она при появлении этой внезапно скользнувшей тени. Она вставала и приказывала накрывать на стол.